XXVII
Пика в прусской коннице.
Выработка типов прицельно-колющего оружия
Движение за пику начинается в конце 80-тых годов целым рядом статей, направленных, по-видимому, к выяснению истинного значения этого специально-колющего оружия в сфере кавалерийских действий, т.е. при условии наибольшей подвижности, быстроты и поворотливости всадника.
В немецкой литературе появляются статьи, трактующие о развитии в коннице наибольшей импульсивности духа, о предоставлении большей инициативы частным начальникам, о необходимости действовать решительно, напролом, отнюдь не рассчитывать на рукопашный бой в одиночном бою и т.д.
Рядом с этим ставятся вопросы: «Sabel oder Lanze?» (Iahrbucher, 1889, №210), где автор, ратуя сильно за пику, вместе с тем утверждает, что в настоящее время только та кавалерия может взяться за это оружие, которая отличается наибольшею живостью и подвижностью в своих действиях, которая, не задумываясь, атакует смело и отважно все, что только может быть атаковано как в сфере тактических, так равно и в сфере стратегических действий. Только такая конница, говорит он, может оказать большие услуги с пикою в руках. А для этого, замечает он далее, мы должны, прежде всего, быть насквозь проникнуты духом истинно кавалерийских действий.
В развитии этого направления в немецкой литературе приняли участие весьма значительное число современных деятелей по подготовке прусской конницы, между коими заслуживает, как нам кажется, особенного внимания оберст-лейтенант Брикс.
В целом ряде статей по этому вопросу он высказывается за введение в конницу пики. Причем остается того мнения, что пика не должна быть большого размера (он проектировал пику до 2-х метров). За длиной пики он не гонится; он не говорит, что пика тем хороша, что она достает дальше противника. По его мнению, важно только то, чтобы всадник имел оружие специально-колющее, так как он отдает безусловное предпочтение уколу (Stich) перед ударом (Hieb).
Другими словами, г. Брикс, оценивая совершенно справедливо современное ему положение кавалерии, вступившей в сферу действий естественных конниц, ратует и за введение того же оружия, с которым первобытные кочевые племена совершали нашествие на соседние с ними оседлые народы, т. е. за введение того же дротика (укороченная пика).
Таково было одно направление немецкой литературы, которому противопоставлено было другое — прямо противоположное, где пика оценивалась, как образец неподвижности и замирания конницы, как остаток давно отошедшего в область преданий рыцарства.
Первое литературное направление, как известно, в конце концов, восторжествовало. Тактическим его выразителем является на этот раз прусский офицер фон Розенберг, бывший генерал-инспектором прусской кавалерии. По его настоянию прусская конница и вооружена была в 1889 г. пикой.
Ввиду того интереса, который представляет собою это новое розенбергское направление, а равно принимая во внимания то важное значение, которое, по нашему разумению, должно иметь это направление в истории новейшего развития европейских конниц, мы приведем здесь наиболее существенные, касающиеся затронутого нами вопроса, выдержки из брошюры Bley: «Aus dem Leben des generals von Rosenberg» (Durch, изд. 1898 г.)
Прежде всего, в самом начале своей брошюры г. Блей сообщает, что отец Розенберга, в качестве ремонтера, бывал у нас на Украине, посещал не раз наших донских казаков и покупал у них лошадей. Вынесенные им из этого интересного путешествия впечатления, говорит г. Блей, не остались без влияния на те поучения, которые он передал впоследствии своему сыну во время обучения его спорту и кавалерийскому делу и которые оставили, таким образом, след на всем его жизненном пути.
Далее, говоря об упадке в период до 60-х годов кавалерийского духа в прусской кавалерии и о начале служебной деятельности фон Розенберга, автор замечает, что и лейтенант Розенберг, при всех своих природных способностях истинного кавалериста, далеко не сразу сделался для своего полка проводником нового жизнедеятельного духа.
То, чего он впоследствии достиг, произошло лишь благодаря его неутомимой работе над самим собой. «Но, добавляет автор, после рассказов своего отца о наездничестве донских казаков и после живых очерков своего дяди об охоте и спорте в Англии», ему (фон Розенбергу) оставалось только отказаться от старых традиций после фридриховской кавалерии, чтобы выйти на настоящий путь, одержать полную победу над царившей тогда везде рутиной, вызвав снова к жизни «строгое управление частью, быстроту в перебрасывании конницы с одного места на другое, осознанно смелую езду и неотразимый удар при атаке».
Далее автор говорит: о возникающих отсюда новых требованиях верховой езды, о том, что упражнения в употреблении оружия должны происходить на быстрых аллюрах, с перебрасыванием через барьер и т.п.; и затем добавляет, что «дух этот (т.е. дух вновь создаваемой школы) идет не из казацких вовсе степей, как это могло бы (на первый взгляд) казаться, а из Англии».
Но несколько далее, при разборе взглядов фон Розенберга, заимствованных нами у того же автора, мы увидим, что только что приведенная нами поправка автора нисколько не изменяет сущности дела, то есть— «из казацких-то именно степей» и перенесено в прусскую кавалерию фон Розенбергом гораздо больше, чем это на первый взгляд автору кажется.
Начать хотя бы с той же «розенбергской пики». Откуда, спрашивается, она могла быть занесена туда, как не из донских степей? Хотя в Пруссии после 70-х годов до самого последнего времени и оставалось некоторое количество пиконосной кавалерии, тем не менее мы утверждаем, что «розенбергская пика» занесена в немецкую кавалерию с Востока и занесена именно от донских казаков. Говорим мы это потому, что условия, при которых появилась эта последняя пика в немецкой кавалерии, совершенно не схожи с предыдущими, а потому и по духу своему она ничего не имеет, по-видимому, общего с прежней не только рыцарской, но и наполеоновской пикой. Прежде всего нужно сказать при каких именно обстоятельствах у фон Розенберга зародилась мысль, что пика, составляющая, как бы, «темное пятно» в истории европейской кавалерии, действительно лучше сабли (шашки). Имея большое пристрастие к верховой езде, увлеченный живыми рассказами своего дяди об английском спорте, фон Розенберг с детства уже начал проявлять таланты природного кавалериста. Получив под руководством отца и в особенности дяди — большого любителя и знатока различніх видов спорта — прекрасную первоначальную подготовку, фон Розенберг вскоре превзошел своих учителей. Он ездил на всяких лошадях (породистых и не породистых, выбракованных и дурно выезженных), не знал никаких препятствий, свободно перебрасываясь через рвы, канавы, изгороди и т.п. Он ездил на всякой местности, всяком грунте и во всякое время дня и ночи и впоследствии, будучи командиром эскадрона, доказал справедливость того, по-видимому, простого, но далеко не всеми в те времена разделяемого убеждения, что кавалеристу несравненно легче вести лошадь по каким угодно рытвинам и оврагам, чем по горам.
Лихость и наездничество были основными принципами вновь создаваемой школы фон-Розенберга. И вот эта-то именно «лихость», это «наездничество», в связи с рассказами о донских казаках и необычайном их умении владеть колющим оружием, открывают фон Розенбергу совершенно новые, неизвестные дотоле европейской регулярной коннице, горизонты: он инстинктивно, как истый кавалерист, полный наступательной энергии, постигает значение специально-колющего оружия в этой именно сфере т.е. в сфере лихости и наездничества. Он, подобно природным кавалеристам кочевых племен, видит в этом оружии не только просто наступательное, но даже исключительно наступательное оружие, годное лишь в сфере лихости и наездничества, не знающих никаких преград и не разбирающих никаких пересеченных местностей.
Мысль эта, появившаяся еще в мирное время, под влиянием постоянных упражнений в скачках с препятствиями, постоянной охоте, тщательно проверяется им впоследствии и боевым опытом.
Первым таким опытом был 1866 г. Но опыт этот не мог быть для фон Розенберга сколько-нибудь обширным, так как во время этой войны он был частью субалтерн-офицером, частью дивизионным адъютантом. Тем не менее ему пришлось и здесь принять деятельное участие в блестящей атаке кирасирским №5 полком (Бредова) австрийской артиллерии на шоссе Ольмюц-Тобичау; этот первый боевой опыт, где успех остался на стороне палашной кавалерии, нисколько, по-видимому, не поколебал ни тогда, ни впоследствии убеждений фон Розенберга о преимуществе специально-колющего оружия.
По крайней мере, в письмах, которые фон Розенберг писал с поля сражения своей жене, он все время сильно подчеркивает значение пики, указывая на ее несомненные преимущества и те страшные опустошения, которые она, по его наблюдениям, производит в рядах противника, поражая его прежде, чем тот успеет опомниться; разумеется, подобное явление могло быть наблюдаемо лишь в тех отдельных случаях, когда непосредственно перед ударом налет был быстр и всадники во время схватки поворотливы. Причем, говоря о себе и своих личных действиях холодным оружием на войне, он употреблял обыкновенно выражение: «колол», но не «рубил».
По окончании войны фон Розенберг в чине ротмистра получил эскадрон в 13 уланском полку и с того времени начинается его наиболее активная служебная деятельность, имевшая впоследствии столь серьезное влияние на преобразование не только вооружения, но и духа немецкой конницы.
Параллельно с упражнениями в езде, одиночной выправке и скачках с препятствиями, фон Розенберг постоянно обучал своих людей и умению владеть пикой.
Оригинально при этом то обстоятельство, что фон Розенберг, чтобы приучить людей к спокойной посадке и объяснить им разницу между ездой пассивной и активной, заставляет их ездить без повода, с поднятой высоко пикою в руках, и брать в таком положении всевозможного рода препятствия. Нет никакого сомнения, что в этих то именно последних упражнениях он и видел залог будущих боевых успехов своего эскадрона, лозунгом коего в течении всей последующей войны (1870-71 гг.), было только одно непременное условие: «Mit der Lanzenspitze am Feinde» — пикой к противнику.
Обучение эскадрона производилось фон Розенбергом при самой разнообразной обстановке; одно учение никогда не походило на другое; уланы его, выходя на учение, никогда не знали, куда поведет их эскадронный командир и на какой местности (пересеченной или ровной, гористой или изрытой оврагами или, наконец, покрытой кустами) придется им действовать со своим исключительно колющим, считавшимся когда-то до крайности неповоротливым, оружием. Просматривая все эти бесконечно разнообразные эволюции, которые фон Розенберг производил со своим пиконосным эскадроном не только на всякой местности, но и во всякое время дня и ночи, невольно вспоминаются прежние, навеянные рыцарской эпохой, доводы Монтекукули и Морица Саксонского по поводу того, что пика, если и может быть употребляема с пользою для дела, то только на местности ровной, твердом грунте, при поддержке кирасир и т.п. Подумаешь — какая громадная разница, как далеко ушла (или вернее, готовилась уйти) от этих средневековых убеждений современная европейская кавалерия!
Имея это ввиду, нельзя не отнестись с доверием к заключению автора Блей, который, говоря о смотре императором Вильгельмом (1868 г.) одного из таких эскадронов, наново по почину фон Розенберга в прусской кавалерии создаваемых, высказывает: «От короля не могло, конечно ускользнуть, что теперь от этих развевающихся значков пики повеяло каким-то особенно свежим своеобразным, неведомым дотоле, ветерком».
Возможно ли сомневаться, что «ветерком» этим повеяло именно со стороны Украины, с берегов Тихого Дона, ибо там только и уцелел тот исторический «гольфштром» естественных конниц, который несет с собой настоящий кавалерийский дух — истинно кавалерийское веяние.
Далее мы видим, что «веяние» это выразилось не в одном только оживлении и обновлении значков европейской пики (способ действия ею), но и в сфере прочих тактических, равно как и стратегических действий конницы.
Прекрасно сознавая, что фридриховские времена бешенных атак во фланг и тыл, сильных не столько фактическим своим поражением, сколько моральным впечатлением, безвозвратно миновали и что в настоящее время, при дальнобойном оружии, кавалерия, попав в сферу чрезвычайно сильного огня, нередко вынуждена будет уклоняться от удара, отступать, дабы выждать момент более благоприятный, — фон Розенберг постоянно упражнял свой эскадрон чтобы он, идя в атаку (против кавалерии — небольшою рысью, а против пехоты и артиллерии — широким полевым галопом), внимательно слушал команду и отчетливо выполнял поворот «кругом», отступая в полном порядке (аллюр, смотря по обстоятельствам). Затем, по выполнении известного маневра, снова наступал тем же самым порядком и заканчивал сквозной атакой.
Автор поясняет, что старая (послефридриховская) школа непоколебимо была убеждена, что раз кавалерийская часть двинута в атаку, то ее никоим образом нельзя поворачивать назад, так как при этом невозможно, якобы, удержать всадников от поголовного бегства и избежать дезорганизации отступающей части.
XXVIII
Спрашивается, откуда же могло придти убеждение, обратное фридриховской школе? Разве розенберговские эволюции на поле сражения, ввиду противника, не напоминают нам собою маневрирование первобытных скифов, алан и т.п., которые, находясь в постоянной подвижности, все время то наседали на своего врага, то отступали перед ним, «держа его таким образом, как бы, в осаде и не теряя с ним соприкосновения»? Нам кажется, что в этом отношении европейская конница, вследствие исключительных условий современного боя, вполне уподобилась естественной. Разница только в том, что первая (европейская) отступает в силу действительно непреодолимого препятствия (страшная разрушительная сила огня), вторая же — за недостатком стимулов военно-нравственного побуждения.
Во всем же остальном тактические эти эволюции совершенно тождественны с эволюциями первобытных естественных конниц.
Г. Блей, говоря о прежних верованиях (т.е.о невозможности отступать на рыси или галопе), замечает: «Теперь мы знаем, насколько этот взгляд ошибочен, ибо нам известно, сколько отчаянно-решительных атак в последнюю войну (1870-71 гг.) не достигли своей цели по той только единственной причине, что командир кавалерийской части, при первом появлении гранат, выпускал из рук вверенную ему часть». С другой стороны, недостаточное в прежнее время доверие к галопу привело к тому, что атаки начинались с несоразмерно большого расстояния. «По большей части, утверждает автор, как только видели противника, тотчас же бросались на него, с громким (одушевляющим) криком «ура», полным карьером, во время которого запыхавшиеся кони выбиваются из сил прежде, чем успеют подойти к противнику. Действительно, говорит далее автор, многие из наших атак были выиграны благодаря только быстрому налету и громкому ура, но все эти атаки, со стороны более дисциплинированного противника, могли бы быть блестящим образом отбиты. Все это, поясняет автор, происходило потому, что прежде моральное впечатление (налет — сам по себе бессильный) предпочитали сомкнутости (фактически сильному удару). Поэтому ротмистр фон Розенберг, при каждом представившемся ему случае упражнял своих улан в том, чтобы, при наступлении против кавалерии, сохранять, прежде всего (и при этом до самого конца атаки), сомкнутость, для чего и идти небольшой рысью, и только за 100-150 шагов перед противником раздавалась команда «марш, марш». «Неотразимость такой дисциплины строя, говорит г. Блей, доказана самым блестящим образом во время французской компании», а далее добавляет: «Само собою разумеется, что против неприятельской пехоты или артиллерии, в том случае, если последняя находится без прикрытия, атака должна быть произведена полным полевым галопом (вместо рыси)», другими словами, должен быть сделан тот же налет. «Сущность такой атаки (т.е. налета), замечает Блей, сводится, собственно, к тому, чтобы бой, законченный уже во время движения, перенести на бой холодным оружием. Иными словами, описанным порядком производится атака только в таком случае, когда «судьба» боя решается не столько оружием, сколько энергий движения, быстротой налета, производимыми под сильным огнем пехоты или артиллерии и потому требующими действительно громадного нравственного напряжения.»
Совокупность всех этих данных убеждает нас в том, насколько немецкая кавалерия, в сфере боевых действий своей конницы, мало позаимствовала от англичан и как близко она подошла в этом отношении к типу естественных конниц
Подобно тому, как эти последние, перебрасываясь на огромные расстоянии и наводняя собою целые страны, шли всегда особенною, характерною рысцой (называемою ныне у наших казаков «ходою»), так и нынешняя регулярная конница, в силу опять-таки чисто естественных причин переходит также на небольшую спокойную рысь, как в сфере стратегического района действий, так и тактического (при атаке кавалерийского строя противника).
Таким образом, после бесконечно продолжительных исторических эволюций и неизбежных при этом увлечений (с одной стороны, рыцарская и последующая за ней эпоха — относительная неподвижность конницы, с другой стороны, рыцарская последующая за ней эпоха — относительная неподвижность конницы, с другой —фридриховские беззаветно храбрые, но фактически бессильные налеты), европейская кавалерия приходит, наконец, к настоящему, так сказать, универсальному аллюру — рыси, выработанному опять-таки той же природной конницей в сфере тех же, по преимуществу, стратегических действий.
XXIX
Дальнейшее развитие в прусской коннице вопроса о пике
Очевидно, что все эти новые веяния прусской конницы, начатые во второй половине 60-х годов какими-нибудь двумя, тремя эскадронами, проведены были через всю войну 1870-71 гг. и, таким образом, так или иначе, в большем или меньшем размере, оказались проверенными боевым опытом.
Само собой разумеется, что для людей, изучавших эту войну во внешних ее проявлениях, с точки зрения тактических и стратегических условий, в обширном смысле этих выражений, опыт двух, трех (а может быть и того меньше) уланских эскадронов, проникнутых активным духом естественных конниц, не мог, разумеется, быть заметным.
Между тем из брошюры г. Блей мы видим, что вся подготовка мирного времени применена была здесь, во время войны, на практике, и применена весьма успешно, по крайней мере, со стороны того же фон Розенберга.
Так, например, автор между прочим свидетельствует, что в одном месте, на шоссе Страсбург-Мец, ротмистр фон Розенберг, имея задачу произвести против неприятеля ряд демонстративных действий, увлекся преследованием французских егерей и попал под сильный огонь артиллерии и спешившейся кавалерии.
Эскадрон шел полным полевым галопом, преследуя отступающих егерей, фон Розенберг, тотчас же по открытии по ним огня, скомандовал на всем ходу «повзводно, направо назад» и вывел людей из сферы неприятельского огня самым быстрым, каким только возможно было аллюром, но в тоже время и в полнейшем порядке; когда за первой, скрывавшей его, высотой он скомандовал: «шагом», то все, как один человек, пошли шагом. В результате, несмотря на сильнейший огонь противника, оказалось: раненными — лишь один улан и две лошади. Как только огонь был прекращен, фон Розенберг снова появился на своем посту, не упуская из виду противника.
Затем в течении всей этой войны фон Розенберг со своими уланами не раз производит разведки, во всякое время дня и ночи несет сторожевую службу, действует на сообщения противника, ведет малую войну и участвует в 12-ти сражениях и многочисленных стычках.
И нигде для его улан пика отнюдь не является помехою.
В сражении при Марс ла Тур, фон Розенберг, оставаясь верным своему принципу, идет в атаку на неприятельскую кавалерию все время рысью и только перед самым противником командует: «марш, марш». Сравнительная свежесть лошадей и, как следствие этого, неотразимость удара прицельно колющим оружием сделала свое дело: французские егеря и драгуны на совершенно запыхавшихся лошадях едва только успели доскакать до противника, как уже были ранены выставленными вперед пиками сравнительно стройной массой улан.
«Раненые французы, говорит автор, прекрасно владея оружием (фехтовальный способ боя), но в то же время, плохо сидя на лошади, не могли устоять против пики».
Мы знаем, что европейская конница изгоняла у себя пику главным образом потому, что она в одиночном бою — не годна: раз только пика отбита, говорят обыкновенно противники пики, — всадник безоружен. В особенности у пиконосца, по их мнению, слабы: правая сторона и тыл, и раз только противнику удалось очутиться справа или в тылу пиконосца, то положение этого последнего безнадежно. Но все это говорилось по старым традициям, со времен еще рыцарских турниров, где между целым рядом противников происходил действительно «одиночный бой» или, вернее, «единоборство», в буквальном смысле этого слова; «взаимной же выручки» не было и звания.
Теперь же могла быть проверена на опыте и эта слабая сторона кавалерии уланского типа.
«Вскоре после начала боя (Марс ла Тур), говорит г. Блей, один из неприятельских эскадронов попробовал было проскользнуть назад и ударить уланам в тыл. Но ротмистр барон фон Дюран быстро собрал тут же, в рукопашном бою, два взвода людей, бросился с ними на обошедший их эскадронов и тотчас же заставил противника отступить, совершенно разметав его своими уланами. При этом уланы доказали свое изумительное хладнокровие и пика в их «опытных руках» снова показала себя «царицею оружия». «Один улан сбрасывал с лошади от 6 до 7 неприятельских всадников».
Нужно ли говорить, что подобный факт возможен только при быстроте и поворотливости всадника (наступательный элемент), но отнюдь не при единоборстве и фехтовании.
Далее, заканчивая описание известного ряда успешных действий улан (по выражению французских кавалеристов «terribles ulans») при Бершере (17 Ноября), автор говорит: «Этот день (по наблюдениям фон Розенберг) доказал, что ни изобретение ружья Шаспо ни даже, может быть, более значительное его усовершенствование нисколько не изменили значения знаменитых слов Монтекукули: «пика — царица оружия».
Итак, в то время, когда опыт войны 1870-71 гг., окончательно выяснив стратегическое значения кавалерии, снова вызвал умы на обсуждение: какое холодное оружие наиболее свойственно современному духу конницы и тогда, когда сами участники (французы и большая часть немцев), как и прочие свидетели этой войны вели горячий спор, одни — за бредовские палаши (сабли), другие — за уланские пики, — осторожная партия Розенбергов, руководимая продолжительным (почти с 60-х годов) опытом как мирного, так и военного времени, успела уже приобрести прочные непоколебимые устои в выборе того или другого холодного оружия современной конницы, проникнувшись достойным к нему уважением. Но пока все кругом не улеглось и не выяснилось, партия эта благоразумно хранила молчание. Когда же вопрос вооружения в соседних государствах был решен в том смысле, что современная кавалерия в специально— колющем оружии не нуждается и что для нее вполне будет достаточно взять одну только шашку — оружие наполовину рубящее, наполовину колющее, так сейчас же или, по крайней мере, вскоре после того (1889 и 1890гг.) в прусской кавалерий не замедлили привести в исполнении то, что подсказано было четвертьвековым опытом (1866-1890 гг.)
XXX
Атакующая кавалерия по фон Розенбергу
Из «Указаний об атаке» фон-Розенберга, сделанных им уже после войны 1870-1871 гг., заслуживают особенного в данном случае внимания следующие положения:
1. Говоря о том, что в настоящее время, вследствие дальнобойного оружия, при атаке на пехоту, в строю более или менее сомкнутом, кавалерии пришлось бы нести значительные потери от огня, фон Розенберга замечает: «гораздо целесообразнее против артиллерии или расстроенной пехоты производить атаку в одну шеренгу, с более или менее значительным промежутками (в несколько шагов) между отдельным людьми» ( другими словами, рекомендует ту же лаву).
2. «Атака против пехоты артиллерии, утверждает фон Розенберг, сводится, собственно, к тому, чтобы ее так или иначе выполнить, довести до конца, и потому — как только можно скорее достигнуть неприятеля и броситься на него; а в каком строю произойдет это столкновение и какое будет иметь оружие противник — безразлично, вследствие чего и организация (форма) строя при этих атаках не играет такой роли, как при атаках против кавалерии». Таким образом, форма строя и род холодного оружия кавалерии становятся отныне в окончательную зависимость от сферы стратегических действий, при столкновении кавалерийских масс или отдельных отрядов на театре войны.
3. Что же касается самой атаки против кавалерии (что по большей части и будет происходить в сфере стратегических действий), то, по мнению фон Розенберга, она должна быть производима вполне сомкнуто, по шеренгам, одна шеренга от другой на расстоянии хвоста лошади, причем каждый всадник второй шеренги должен держаться не в затылок впереди едущему первой шеренги, а в разрезе промежутка между ним и правее его едущим соседом.
В шеренгах люди должны чувствовать стремя своего соседа, держа направление к середине. Удар должен быть произведен двумя следующими отдельно, одна за другой, шеренгами; каждый всадник должен держать в своей шеренге строго определенное место, примыкать вплотную к стороне равнения и затем, при атаке, со всей быстротой, какую только может вынести самая худая лошадь, бросается вперед (иными словами, при атаке отнюдь не следует бросаться вперед зря, в ущерб сомкнутости строя).
Когда затем, говорится далее, перед самым столкновением, или в момент его, всадник второй шеренги заметит, что оба человека передней шеренги, в разрез которых он держит направление, находятся на расстоянии более чем один шаг, то он тогда только — и то перед самым лишь врыванием в ряды противника (перед ударом), — выдвигается вперед на высоту первой шеренги и заполняет собою образовавшийся промежуток.
Таким образом, согласно приводимых здесь указаний фон Розенберга, в самый момент столкновения из атакующей конницы должна образоваться более или менее сомкнутая (без больших промежутках) завеса из пик, которая, само собою разумеется, и должна предупредить сабельный удар противника не только потому, что сабля короче пики, но и вследствие того, что удар колющим оружием наносится в один прием (без взмаха).
4. Фон Розенберг решительно отвергает принятое старой прусской школой правило: перед столкновением подавать верхнюю часть корпуса вперед, во-первых, потому, что самый укол или вообще нанесение удара оружием, уже сами по себе, требуют некоторого уклонения корпуса вперед, а во-вторых, потому, что при таком подании корпуса теряется правильная посадка: внутренние шенкеля подаются назад, стремена натягиваются, тогда как вся тяжесть верхней части всадника лежит далеко впереди.
«В таком положении, говорит фон Розенберг, легко может произойти падение как всадника, так и лошади не только при взятии какого-либо местного (встретившего по пути наступления) препятствия, но и при столкновении с противником».
Причем фон Розенберг тут же приводит и случай из войны 1870 г., когда (по его наблюдению) французы падали в самые решительные (во время столкновения) моменты исключительно только благодаря этой неправильной посадке; и затем добавляет: «между уланами такая посадка замечалась гораздо реже уже по одному тому, что самое копье заставляет их принимать более правильное положение». Поэтому фон Розенберг требовал, чтобы по команде «марш-марш», сабли поднимались высоко вверх, над головою, на свободно вытянутую руку и подавались несколько назад, подобно тому, как это было когда-то весьма употребительно «у старых венгерских гусар» (бывшая естественная конница). Что же касается пики, то правило употребления ее при атаке и перед самым столкновением сводится к следующему: первая шеренга держит ее на перевес, вторая же (и люди первой шеренги, находящиеся за командирами взводов) уклоняет пику вперед только в половину (держат ее под углом около 45).
5. Фон Розенберг говорит, что в кавалерийских атаках новейшего времени (т.е. с принятием, вероятно, двухшереножного строя) замечено, что почти всегда за столкновением сторон происходит тотчас же и прорыв строя. Это делается так легко только потому, что вторая шеренга сидит на передней (идет вплотную); при таких условиях достаточно дать лошади шпоры, сделать лишь некоторое усилие, чтобы двинуться вперед, и уже неприятельская линия прорвана. Но было бы гораздо труднее достигнуть этого, если бы вторая шеренга, следуя на некотором расстоянии за первой, заполняла бы только в случае надобности образовавшиеся в первой шеренге промежутки. Фон Розенберг по поводу этих промежутков замечает таким образом: «При атаке кавалерии весь исход боя зависит обыкновенно от первого натиска (того же самого мнения и генерал Кульгачов) и потому, говорит он, должно быть каждому понятно, какую важность приобретает заполнение образовавшихся в первой шеренге промежутков людьми второй шеренги, результатом чего является сомкнутость».
XXXI
Значение пики в рукопашном бою по фон Розенбергу
Наконец, в заключение приведенных нами здесь извлечений из брошюры г. Блей, считаем не лишним отметить следующие весьма веские мотивы за ту же пику. Веские они, главным образом, потому, что сильны, во первых, своим боевым опытом последней западно-европейской войны, во-вторых, тем, что исходят от лица, несомненно опытного в кавалерийском деле, притом страстного поклонника развития в кавалерии лихости и наездничества, не знающих никаких препятствий и, наконец, безусловно стоящего вне ряда тех людей, которые (по выражению генерала Драгомирова) «любят лишь фразу» или же берутся судить о том или другом преимуществе оружия, «проносив при боку всю жизнь девственные клинки, никогда не точившиеся».
«Война (1870 г.), говорит Блей, доказала, что кирасирский палаш и драгунская шашка, в качестве боевого оружия, далеко не имеют за собою того значения, какое имеет уланская пика. Во время шока, эта последняя неотразима. Везде, где только происходило столкновение между уланами и кавалерией, не имеющей пик, действие пики было уничтожающее. Но и в рукопашном бою она также превосходит саблю уже по одному тому, что она дальше достает, чем сабля. «Уланы сюда» слышалось во время рукопашной схватки при Марс ла Тур, когда кирасиры и драгуны не могли ничего сделать противнику, расстреливающему их, лежа на земле.
Слышалась та же самая фраза: «Уланы сюда» и когда нужно было рубить из-за кустов и изгородей засевших там французских вольных стрелков, так как палаш и сабля для этой цели были не только не годны, потому что были коротки, но имели еще и ту невыгоду, что ими вообще можно было действовать лишь в правую сторону. Копье же, напротив, может быть употребляемо одинаково успешно во все стороны, оно всегда под рукою и достает противника всюду. Наконец, говорит автор, — как это ни кажется на первый взгляд странным, но это так, — копье требует несравненно меньше силы, чем тяжелая, чрезвычайно легко утомляющая всадника сабля». Поэтому то именно генерал фон Розенберг (в связи с прочими приведенными в брошюре мотивами) настаивал на том, чтобы все вообще кавалерийские полки были вооружены пиками.
Настояние это в конце концов имело полный успех, и с 1889 года немецкая кавалерия вся, обе ее шеренги, не исключая и унтер-офицеров, вооружена легкими, внутри пустыми пиками, изготовленными из стали.
Итак, вот при каких условиях и обстоятельствах введена была на этот раз в германской кавалерии пика, которая по справедливости может быть названа «розенберговскою», так как генералу фон Розенбергу с большим трудом, почти единолично (если не считать некоторого числа участников немецкой прессы), пришлось проводить вопрос о перевооружении всех кавалерийских полков пикою. И притом, успехом своим в проведении этого важного вопроса, он обязан, главным образом тому, что, занимая в последнее время почетную должность инспектора прусской кавалерии, ему удалось склонить в пользу доводов за пику самого императора Вильгельма II, который и стал в конце концов на сторону боевого опыта генерала фон Розенберга.
Громадное же большинство (за исключением небольшого кружка поклонников фон Розенберга да нескольких представителей немецкой военной литературы) было против введения пики.
Было ли это со стороны большинства простое непонимание идей фон Розенберга, в которых лихость и наездничество современного кавалериста уживались вместе с употреблением в дело столь неблагодарного на взгляд европейца оружия, от которого они вот уже четыре столетия с большим трудом и настойчивостью стремятся отделаться, вводя его лишь на время и притом в случае крайней к тому необходимости?
Или же было это выражением того, глубоко продуманного, сознания, что мол, хотя это оружие, при том способе его употребления, который рекомендуется фон Розенбергом, и действительно хорошо и вполне может быть удобно, но что оно, во все лучшие периоды своей истории, будучи всегда обращено от Востока к Западу, совершенно не отвечает здесь не традициям, ни историческому и духовному складу народа и что поэтому, в конце концов, рано или поздно, — не пришлось бы снова возвращаться к старым, навеянным историческим прошлым традициям и взяться снова за свое фехтовально-оборонительное оружие, устанавливая, вместе с тем, опять всю машину наново?
Все эти вопросы для нас, разумеется, пока неразрешимы. Равно как не знаем мы и того, будет ли кому, с выходом генерала фон Розенберга в 1895г. в отставку, провести занесенные им с Востока, с берегов Тихого Дона идеи во всей их чистоте и привить их прусской коннице сколько-нибудь прочно, не опасаясь за то, что пика может снова появиться виновницей неповоротливости и относительной неподвижности немецкой конницы?
Впрочем, судя по официальном источникам, помещаемым в ежегодных отчетах о немецкой кавалерии, а равно по отзывам иностранной и русской печати за последнее десятилетие, необходимо, как нам кажется, придти к тому заключению, что умение обращаться с пикою по восточному образцу (прицельно-колющий удар), с технической стороны, вполне усвоено немецкой кавалерией.
В брошюре: «Taktik der Kavalerie» за 1870-1898 гг. между прочим говорится: «Десятилетний опыт обучения германской конницы владения пикой вселил в ней уверенность, что каждый немецкий всадник, когда придется ему рано или поздно вступить в бой с противником, будет умело владеть своим оружием как при производстве шока, так равно и в единоборстве».
Достаточно заглянуть в Наставление для германской кавалерии о владении пикой, чтобы убедиться, что в прусской коннице возродилось на этот раз копье не рыцарского образца, а восточного.
Так в Наставление между прочим говориться: «Пика не обладает оборонительными качествами, а потому надо признать невозможным ведение на пиках такого боя, который производится в настоящее время на саблях и шпагах. Пика — оружие нападения, и, следовательно, она — настоящее оружие кавалеристов. Если даже случайно и можно закрыться пикой, благодаря ее длине, от всадников, вооруженных саблей или палашом, то, во всяком случае, наилучшее закрытие пикой будет заключаться в нанесении противнику быстрого бесповоротно решительного укола».
Лучше этого трудно выразить то, что мы хотели сказать в настоящем нашем труде по поводу истинного происхождения и истинного значения пики, как настоящего боевого оружия, перенесенного с Востока на Запад.
XXXII
Общие выводы
Итак, весь этот ряд эволюций западно-европейской конницы, заканчивая последним преобразованием прусской конницы, мы привели здесь для того, чтобы уяснить себе тот бесконечно продолжительный путь, которым вынуждена была, в силу исторических условий, идти кавалерия западных народов и которым она, в конце концов, под влиянием развития огнестрельного оружия и, в особенности, руководствуясь указаниями опыта последних войн, опять-таки явилась вынужденною выйти (надолго ли, мы не знаем) на тот простой и потому, надо полагать, естественный путь, которым шли с незапамятных времен все природные конницы, давшие толчок к образованию, развитию и, наконец, окончательному усовершенствованию кавалерии оседлых народов.
Здесь мы видим те же боевые порядки лучших естественных конниц (Чингис Хана и Тамерлана), те же подвижность, маневрирование и уклончивость от удара холодным оружием (в особенности под сильным огнем), ту же россыпную атаку, назойливость, наседание на противника, (разведка, демонстрирование), ту же небольшую рысь при прохождении больших пространств (современная кавалерия в сфере огня или же в сфере стратегических действий, тот же налет, в случае представившейся возможности покончить с противником разом (расстроенная пехота, артиллерия без прикрытия и т.п.), наконец, согласно опыта войны 1870 г., засвидетельственного генералом фон Розенбергом, то же самое простое колющее, не знающее никаких приспособлений к фехтованию, оружие.
Через весь этот многовековой цикл только и прибавилось, что наибольший запас военно-нравственных сил и, как следствие этого, наибольшая сомкнутость при атаке кавалерии против кавалерии, другими словами: в настоящее время у кого хватит духа с наибольшим спокойствием и выдержкою подойти к своему противнику, сойтись с ним грудь с грудью и произвести сильнейший удар, тот и возьмет теперь при кавалерийских атаках верх.
Отметив эту последнюю грань эволюций конниц западных народов и зная, каким именно условиям должна удовлетворять современная конница как на театре войны, так и на поле сражения, мы можем теперь перейти к непосредственно интересующему нас вопросу: чем именно мы должны вооружить нашу кавалерию (пикой или шашкой).
И потому дальнейшая наша задача состоит в том, чтобы показать насколько исторические условия, а вместе с ними и традиции славянской конницы вообще и русской в особенности дают возможность выполнить тот идеал универсальной кавалерии, который намечен опытом последних исторических событий, и насколько наше прошлое по сравнению с другими европейскими государствами, дает нам возможность остановиться на том традиционном оружии естественных конниц, которое признается теперь наиболее отвечающим лихости и наездничеству современной прусской регулярной кавалерии, действующей на всякой местности, не имеющей никаких препятствий и находящейся в постоянной подвижности и маневрировании.
К этому историческому обзору славянских конниц мы теперь и перейдем, не упуская случая, при каждой представившейся возможности, подтверждать как преимущество колющего оружия перед рубящим, так и полное соответствие первого из них с современным ведением кавалерийского боя.
Раздел III
Обзор колющего оружия славянских конниц
I
Краткий очерк первобытного славянства
Первобытные славяне, известные у греков под общим наименованием скифов и сарматов, находясь на главном пути наступления кочевых народов из Азии в Европу, вели первое время, очевидно, кочевой образ жизни и были народом конным.
Но уже в IV веке, часть их покорена была готами, двинувшимися от Балтийского моря к Черному и образовавшими в нынешней Западной России могущественное готское государство. Вслед за готами в том же IV веке являются гунны, которые, покорив обширное государство готов, двинулись дальше (в Паннонию) и увлекли с собою множество славян. Оставшиеся же на месте славяне, вскоре по уходе гуннов, снова покоряются другим народом (аварами) и входят в состав нового могущественного государства (аварского). После авар приходят казары и т.д.
Такое неприрывное вторжение народов, стремившихся к более или менее продолжительному порабощению славян, не могло, разумеется, не стеснить прежней свободной кочевой жизни этих последних и потому часть их, уклоняясь от общего потока азиатских кочевников, подалась несколько на север, где они, селясь по берегам рек, перешли мало-помалу к оседлому образу жизни и образовали собою обширное славянское племя, носившее в различных местах разные названия.
С тех пор славяне становятся известными в истории под именем народа скорее миролюбивого, чем воинственного; привязанные к своим оседлым центрам, они ведут по преимуществу оборонительный образ действия и сражаются в пешем строю.
Конница у них хоть и имелась, но в весьма ограниченном количестве: лошадь получила у них назначение скорее хозяйственное, чем военно-бытовое.
Оружием древних славян были: лук с ядовитым стрелами и метательные копья, по два у каждого воина; обоюдоострые мечи; бердыши и секиры; имелись также дротики.
Принимая во внимание, что так называемое метательное оружие с близкого расстояния (копье и дротик) по типу своему (то есть по размеру и тяжести, а равно и по сущности причиняемого им вреда) скорее напоминает нам колющее, чем метательное оружие, в полном смысле этого слова, мы должны заключить, что главным холодным оружием славян было, также как и прочих упоминаемых нами здесь народов, — колющее, вспомогательным же — меч. К этому нужно добавить, что меч этот, помимо того, что обоюдоострый, — еще и прямой, которым, во всяком случае, сподручнее было скорее колоть, чем рубить. Это одно. Во вторых, — рукоять меча, сделанная по римскому образцу, не имела никаких приспособлений для защиты руки, то есть к фехтованию оружие это приспособлено не было.
Вся эта краткая историческая справка о первобытных славянах дает возможность заключить, что они, как по происхождению своему (скифы, сарматы), так и по месту развития их первоначальной исторической жизни (в соседстве с главным потоком кочевых племен), более всех других европейских народов подвержены были влиянию того бесчисленного множества кочевых полчищ, которые непрестанно, одно за другим, выходили из Средней Азии по ХIV веке включительно.
II
Краткий очерк наиболее выдающихся славянских конниц
Наиболее выдающимися славянскими конницами считались, как известно, сперва литовская и польская, а впоследствии и русская.
О литовской коннице сколько-нибудь подробных сведений у нас под рукою не имеется, так как большинство историков упоминает о ней лишь вскользь, не давая подробных указаний. По крайней мере из имеющихся у нас материалов единственно ценные по этому предмету данные, хотя и незначительные по размерам, мы находим у г. Брикса. Но и это немногое в достаточной степени освещает тот исторический путь, которым шла эта, в свое время известная в славянском мире, конница. «Литовцы, говорит Брикс, отделились от герульского племени», т.е. естественной конницы, действовавшей, как мы видели, с большим успехом в составе армии оседлых народов. Отделение это произошло в эпоху великого переселения народов. Литовцы, подобно славянам, предпочли уклониться от кишащего кругом них муравейника естественных конниц. Они отошли на север и поселились в девственных лесах берегов Немана. После этого история упоминает о них лишь в Х веке.
«Военное их устройство в это время, говорится у того же Брикса, довольно первобытное; оружие и доспехи состояли из луков, закаленных в огне палок и деревянных седел; сабли попадались разве только у гетмана и у высших начальников. Вместо панциря они носили шкуры зубров, оленей, медведей и волков. В ХIV столетии в литовском войске было приблизительно одинаковое количество конницы и пехоты. Конница была вооружена до ХIV столетия отравленными дротиками и мачугами — пулями, прикрепленными к цепи и употреблявшимися для пробития неприятельских лат. Единственное предохранительное оружие состояло из маленького щита; тело прикрывали по-прежнему шкурами, голову — войлочной шапкой (неромки).»
Таким образом в Х-XI вв., когда европейская конница успела уже обзавестись кольчугами и латами, выставив от себя против нашествия кочевых варваров сплошную «панцирную стену», литовская конница имела только лук и закаленную в огне палку. Эта последняя и была единственным холодным (колющим) оружием. Сабля же встречается только у начальствующих лиц (гетьманов), которым, как командному элементу, главное боевое оружие может и не понадобится; им скорее всего может явится необходимость во второстепенном оружии (сабле), когда представится случай защитить себя от нападения противника. В ХIV столетии, когда в западно-европейских армиях, кроме рыцарской, утратившей всякую подвижность, конницы, не было никакого другого рода оружия, у литовцев была как конница, так и пехота.
К началу ХIV века, когда западно-европейская конница, пройдя уже пятивековой круг почти совершенной кавалерийской бездеятельности, обратилась к стрельбе с коня, литовская конница все еще остается верною своим прежним дротикам и прежнему легкому предохранительному (из шкур) вооружению.
Единственный боевой доспех, напоминающий собою как близость западно-европейской кавалерии, так и некоторые от нее заимствование, это маленький щит. С этого, по-видимому, времени и начинается, в известной степени, более или менее значительное подражание Западу.
Но пройдя столь значительный цикл своего естественного развития самостоятельно, литовская конница, вступив в сферу влияния западно-европейской кавалерии, не могла, разумеется, совершенно утратить своего прежнего восточного типа; не подлежит поэтому никакому сомнению, что как закаленная в огне палка или дротик, так равно и копье служили литовской коннице не для фехтования (характерного для одиночного рыцарского боя), а для нанесения ударов прицельно-колющих, при сохранении полной подвижности и маневрирования.
Восточный характер литовской конницы подтверждается еще и тем обстоятельством, что при великом князе Витовте в состав ее, по свидетельству того же Брикса, вошли поселившиеся в этой стране татары. «Они, говорит Брикс, образовали неизвестную в то время в Западной Европе легкую конницу, которая исполняла всю сторожевую и разведывательную службу на походе и на остановках, а в бою — тревожила врага непрестанными нападениями».
И вот этой-то именно конницей, по характеру своему наиболее близкой к типу естественных, в конце ХIV века (после соединения Литвы с Польшей) и была усилена польская кавалерия, сделавшаяся потом, как известно, наиболее знаменитою из всех европейских конниц ХVI и ХVII веков.
III
Польская конница
Переходя к краткому обзору польской кавалерии, мы видим, что в Польше с самых ранних пор кавалерия заняла весьма видное место и всегда была преимущественным родом оружия.
Еще в древности, до утверждения княжеской власти, старшины племени избирали вождем или воеводой того, кто во время устраиваемых конных скачек первым достигал барьера; это, во всяком случае, должно указывать на тот почет, которым пользовалось конное дело в этом крае.
Но ввиду того, что военное сословие, вообще говоря составляли обыкновенно шляхтичи, которые, подобно западно-европейским феодалам, считали для себя унизительным служит в пехоте и непременно хотели быть все верхом, то вскоре конница их уклонилась от простого, естественного пути развития и приняла характер вполне западно-европейский: уже начиная с Х века мы видим здесь те же «блестящие ряды» всадников, одетых во всевозможного рода кольчуги и латы, те же щиты и то же самое копье с гардом и упором для руки, которое мы описали в предыдущем отделе при обозрении рыцарской эпохи, тот же боевой порядок с оруженосцами, слугами и заводными лошадями позади и то же, наконец, пренебрежение к пехоте, которая отсылалась в обоз, и употреблялась для исправления мостов, дорог и т.п.
Таким образом, в самом начале своего исторического развития, польская конница пошла по следам своих западных соседей, и не случись последующих исторических событий поставивших как политические интересы Польши, так и условия ее военного быта ближе к Востоку, чем к западу, — польская конница, может быть, так и шла бы все время бок о бок с рыцарской «конной пехотой» тем кружным историческим путем, которым эта последняя с большим трудом выбралась на настоящую дорогу (да и то лишь на первую ее половину) при Фридрихе Великом.
Но благодаря последующим историческим событием этого не произошло. События эти были: 1) соединение в ХIV веке великого княжества Литовского с Польшей и 2) возникновение в ХV веке, в пределах влияния Польско-Литовского королевства казачества.
Вместе с первым из этих событий (как мы уже заметили) блестящая польская шляхта, созданная по образцу рыцарскому, оживилась притоком новой дотоле еще неизвестной в Европе легкой конницы, по типу своему ближе всего подходящей к естественно-возникшей кавалерии.
Что же касается второго события (возникновения казачества), то оно по существу своему имело весьма серьезное влияние не только на дальнейшее развитие польской конницы (как источник естественно возникшей кавалерии), но и на всю дальнейшую судьбу королевства.
Не вдаваясь в подробности относительно возникновения казачества, мы отметим тут только те исторические факты, которые имеют прямое и непосредственное отношение к нашим выводам.
Происхождение казаков, как народа, должно быть отнесено ко времени появления славян в России, т. е. к V-IV вв., когда эти последние, оттесняемые болгарами и валахами от Дуная, двинулись на северо-восток. Когда именно этот народ принял казачье устройство, с точностью установить нельзя, но, во всяком случае, есть основание полагать, что если какая либо организация казачества и могла существовать в период домонгольский, то при нашествии татар, в начале ХIII столетия , она была уничтожена; и только в ХV в., когда, после свержения монгольского ига, южные народы начали понемногу оправляться от татарского погрома, казаки появляются снова, и затем уже они не сходят с арены исторической деятельности, принимая участие во всех важнейших событиях славянского мира, совершавшихся при посредстве вооруженной силы. Здесь не место распространяться о том, какое огромное значение имели казаки на политическое объединение славянских государств, служа постоянным оплотом от набегов печенегов, крымцев и турок и каким образом эта вечная борьба создала для них прекрасную боевую школу, устранив в области их военного искусства всякие теоретические измышления. Мы считаем необходимым обратить внимание только на то, что эта естественная, под напором восточных народов, возникшая конница выступает на свой исторический путь в конце ХV века или даже, вернее, ХVI века, т.е. в период важнейших преобразований военного искусства (окончательный переход к огнестрельному оружию).
Таким образом, ускользнув изпод влияния устаревшей рыцарской школы, конница эта как бы начинает собою новую эру развития военного искусства. И действительно, мы не видим здесь ни увлечения предохранительным снаряжением, за которое так любили прятаться рыцари и с которым они долго еще и по введении огнестрельного оружия не хотели расстаться, ни тяжелых, чрезмерно длинных, копий, которые были так необходимы европейской коннице. Предохранительное казачье снаряжение несравненно легче, а из числа вооружения знаем только: легкую пику, длиною в 9 фут, саблю без дужки у эфеса, ружье, карабин или пистолет (вместо прежних лука и стрелы), у некоторых, кроме того, кинжалы и ножи. Все почти имели нагайку и аркан.
Здесь весьма важно заметить то обстоятельство, что у казаков мы не видим мечей, вместо которых, очевидно, служит сабля, без дужки у эфеса, что ясно указывает — это оружие являлось у них всегда вспомогательным, нужным лишь в известные моменты боя и потому оно приспособлено к тому, чтобы в минуту надобности его можно было быстро выхватить и употребить по назначению, т.е. нанести удар, но отнюдь не фехтовать им, как это делали европейцы, приделывая для этой цели у эфеса часто не только одну, но даже несколько, расходящихся в наружную сторону дужек, которые могли бы защищать кисть правой руки фехтующего всадника. Отсутствие же у казаков шпаг должно казалось бы подтвердить высказанное нами выше об эпохе Густава Адольфа соображение, т.е. то, что употребление шпаги, вместо пики, должно быть признано плодом измышления лишь тех народов, которым пика, благодаря неуменью пользоваться ею, оказала плохую услугу и которым нужно было во что бы то ни стало отделаться от этого естественного колющего оружия, заменив его чем либо подходящим.
Что касается, затем, тактических действий казаков, то они также не имеют ничего общего с рыцарской эпохой. Военные предприятия они основывают исключительно на подвижности, маневрировании и постоянном тревожении противника (принципы действий естественных конниц).
Продолжение следует
|
|
