На комиссии говорили о том, что «весь этот арсенал оружия может утомить всадника, надоесть ему» и т. п. Но из всех этих прений не видно, чтобы кто-либо из членов высказался против формирования конницы уланского типа, т.е. высказался бы собственно — против пики.
Говорилось только о том, что со всей этой массой вооружения солдату трудно будет управиться, с чем конечно и нельзя не согласиться, если принять во внимание, что предполагаемое переформирование должно было совершиться перед началом кампании и что люди, по большей части вновь набранные, совершенно не были ознакомлены с пикой. Казалось бы, что при таких условиях скорее всего и очевиднее всего сказать что-либо против собственно пики, как оружия вновь вводимого.
Этого, однако, не произошло. Подобное обстоятельство можно объяснить себе только таким образом: с одной стороны, ввиду предстоящего похода в Россию, необходимость перевооружения полков пикою (хотя бы части их) была, очевидно, осознана; с другой — необходимо было выполнить и требование императора Наполеона, который находил неизбежным всю кавалерию вооружить огнестрельным, оружием, дабы «в каком бы положении она ни находилась, могла бы отстоять себя без помощи пехоты».
Вопрос, следовательно, сводился к тому, чтобы сделать выбор между пикою и мушкетом.
Комиссия приняла все меры, чтобы по возможности удовлетворить обоим этим требованиям и потому сперва предполагала вооружить улан пикою на одну только первую шеренгу (т.е. также, как и шво-лежеров); мушкеты же передать во вторую шеренгу.
В конце концов вопрос был решен так, как желал Император: всем уланским полкам, не исключая и шво-лежеров, даны были: мушкеты со штыком, пики, сабли и по одному пистолету.
Дотанкур, автор записок, на основании коих составлены поименованные выше Sources Documentaires, замечает, что такое вооружение было противно старинным польским обычаям, по которым пика составляла исключительную принадлежность первой шеренги; а потому, говорит он «хотя в течение кампаний 1812 г. и не успело обнаружиться то или другое неудобство подобной меры, однако по апрельскому декрету 1813 г. полк шво-лежеров был снова реорганизован по старинным традициям польских улан: 1-я шеренга — с пиками, 2-я — с карабинами».
Здесь необходимо обратить внимание на происхождение этих старинных традиций польской кавалерии, чтобы видеть как целесообразность тогдашнего их применения, так и совершенную их непригодность в условиях современного кавалерийского боя.
Дело в том, что по старинным польским традициям первую шеренгу составляли люди благородного происхождения, так называемая шляхта (les camerades nobles); во вторую же входили слуги (podstowy, servans).
В прежнее время последние (podstowy) фактически выполняли обязанности прислуги по отношению к первым. Вследствие этого между ними была весьма существенная разница, которая отразилась и на их вооружении. Благородные идут в бой с почетным, благородным оружием — пикой, прислуга же их — с саблей, оружием второстепенной важности. Первые одерживают победу, решают судьбу, участь противника, вторые — лишь довершают поражение, истребляют врага.
Первые составляют первую линию боевого порядка, вторые — служат как бы резервом, подкреплением.
Варнери в своих Remarques sur la cavalerist свидетельствует, что «Господа (т.е. первая шеренга) по старинным польским обычаям атаковали одной шеренгой, без непосредственного участия своих слуг, которые являлись для них как бы второй линией или резервом».
Отсюда мы должны заключить, что при подобных условиях традиционный характер вооружения польской конницы едва ли может служить образцом для современной нам кавалерии, стремящейся к универсальному объединению всех разнородных ее элементов и потому нуждающейся более чем когда-либо в однообразном ее вооружении не только в шеренгах, но и во всем ее составе.
Кроме 9 уланских полков, реорганизованных Наполеоном в 1811 г. из числа драгунских, пиконосных частей было сформировано: а) В 1810 году — гвардейский уланский полк; б) В 1811 году — при каждой кирасирской дивизии — по одному легко-конному полку; в) В 1812 году — еще один гвардейский уланский полк (третий).
Правда, что все эти уланские полки составляли ничтожную горсть в многочисленной коннице Наполеона, но тем не менее — они существовали. Причем существование их нельзя объяснить себе ни традициями французской, но преимущественно фехтующей, конницы, ни простым увлечением всегда расчетливого императора; все они созданы были на основании боевого опыта самим Наполеоном и притом не сразу, а исподволь.
Спрашивается, почему же этих полков не было больше? Да потому, что, получив боевую подготовку в среде чисто европейской (т.е. вне естественной) конницы, со всеми ее достоинствами и недостатками, да к тому же будучи по своей специальности артиллеристом, Наполеон вероятно и сам, как говорит г. Сухомлинов «не верил в пику»; но он прекрасно видел магические ее действия; уменье шво-лежеров справляться с пикой не могло очевидно не иметь на него влияния и притом влияния весьма серьезного. И вот он, с целью дать своим наблюдениям более обширный боевой опыт, вводит пику; но вводит ее осторожно, так как сознает, что оружие свойственное одному, не всегда бывает свойственно другому. И хотя он часто повторял своим драгунам: pointez, pointez ne sabrez point, но от него не могло ускользнуть, что в этом «pointez» не выходило того, что например, делали наши суворовские казаки или польские уланы.
Выработанный историческими условиями в течении многих веков способ борьбы западно-европейских народов не в силах был побороть сразу, в один прием, ни один военный гений, ибо для этого нужны, если не те же века, то по крайней мере очень значительный промежуток, времени и при том, — такого времени, которое посвящено было бы исключительно одиночной выучке всадника и внедрения в него как способа действия этим оружием, так и веры в него. Поэтому-то Наполеон и вводит с должною осмотрительностью в свою кавалерию пику, опасаясь создать из нее рыцарей XIX века.
Все это в совокупности, с предполагаемым походом в Россию, не могло не озаботить великого полководца:
Предвидя, какая опасность может угрожать его, закаленной в боях, кавалерии со стороны векового казачьего оружия — пики, с другой стороны, сознавая, что та же самая пика в руках французов не только не представляет собою того грозного оружия, каким оно является у казаков, но, может быть, уступает даже традиционному французскому оружию (шпаге, сабле), — он не мог не видеть в лице восточной конницы своего опаснейшего, непримиримого врага, — и он действительно не ошибся.
Компания 1812-1814 гг., составляя самые мрачные страницы в истории этого великого полководца, покрыла вместе с тем, неувядаемою славою русского казака — этого истинного питомца восточной конницы, зародившейся на берегах привольных степей Тихого Дона, в постоянной борьбе с воинственными соседями.
Пика восточного образца, — это традиционное казачье оружие, — составляя надежнейшее и почти исключительное прикрытие нашей армии от Прейсиш-Эйлау до Москвы и от Москвы до Парижа, сразу завоевала себе видное место среди других видов холодного оружия, приобрела себе всемирную славу и оставила страницу в истории казачества.
С того времени престиж пики повышается; она снова начинает мало-помалу входить в состав вооружения европейских конниц легкого типа под общим наименованием уланского.
Число пик во всех европейских конницах (в том числе и у нас) значительно возрастает. Так, например, в Пруссии, с 1800 по 1808 г. в коннице было всего только 2 уланских полка. Затем, по переходе к ландверной системе, прусская конница увеличивается еще несколькими уланскими полками.
В 1815 году в составе регулярной конницы имеются 5 уланских полков.
В пятидесятых годах число этих полков возрастает в более заметном размере.
В 1840 г. насчитывается 8 уланских и 26 ландверных (пиконосных), в 1866 г. — 12 уланских, в 1868 г. — 16 уланских (3 гвард., 16 арм.), кроме того во время войны 1870-71 гг. формируется еще 5 уланских полков.
Тоже самое увеличение пик замечается в этот период и в Австрии.
Так в 1815 г. уланских полков насчитывается в ней только 4, а в 1858 г. — 12, 1860 — 13. Спрашивается, что же это все значит? Чем объяснить подобный рост пиконосных полков?
Если принять во внимание, что беспричинных явлений, вообще говоря, не бывает, а в данном случае предполагаемая некоторыми из наших военных писателей беспричинность была бы тем более непонятна, что ведь речь идет о введении пики в западно-европейскую конницу, — оружия, которое со времен рыцарской эпохи самым усерднейшим образом оттуда изгоняется и вводится там лишь при крайней необходимости, под непосредственным давлением боевого опыта, — нам кажется, что мы не сделаем ошибки, если скажем, что виною тому был двенадцатый год и главные его сподвижники — казаки.
Но ведь казаки с их традиционным оружием давно уже были известны всей Европе: в течение почти двух столетий вели они беспрестанные войны в составе русской армии и недостатка с их стороны в боевых подвигах, с тою же пикою в руках, не было.
Почему же вдруг теперь, после наполеоновского погрома взоры всей Европы обращены были на русского казака и его традиционное оружие?
Неужели только потому, что успехи, оказанные казачьей пикой, совпали с гибелью такого корифея военного дела как Наполеон, и что будь это при других обстоятельствах, такого «увлечения» пикой в европейских войсках не произошло бы?
Нам по скромному нашему разумению кажется , что успех казачьей пики и последующий ее затем рост в европейской регулярной коннице, с точки зрения развития кавалерийского дела, может быть объяснимо только тем, что на этот раз действия казаков — природной стратегической конницы — совпали именно с этой, а не какой-либо другой исторической эпохой, когда европейская конница под влиянием исторических условий (введение глубокого боевого порядка), вступила в первую фазу своего стратегического развития.
Мы уже говорили, что вся естественная конница (в том числе и наши казаки), по самой природе их возникновения, более способны к подвижности, маневрированию на театре войны, чем в сфере тактических действий. Говорили также о том, что при благоприятных исторических условиях естественная конница по мере приобретения военно-нравственного элемента, оказываются способными и к нанесению решительных ударов.
Наши казаки, входя в состав русского войска с XVII ст. и участвуя во всех выдающихся сражениях последующих столетий XVIII и начало XIX под руководством таких полководцев как Суворов, должны были приобрести известный навык и в атаке сомкнутым строем. Но сделанные ими в этом последнем отношении успехи не могли, разумеется, быть столь заметны для регулярных конниц Европы в сфере тактических действий, сколько — на театре войны.
И вот, когда после революционной эпохи, по принятии глубокого боевого порядка, сфера тактических действий сузилась, а главные массы кавалерии обращены были к деятельности на театре войны, казаки имели полную возможность выказать свою прекрасную боевую подготовку к выполнению роли истинно стратегической кавалерии и выдвинуть на первый план свое традиционное, выработанное ими в сфере тех же, (т.е. стратегических) действий, оружие — пику.
Вот поэтому-то пика и прибрела в то время такую популярность и потому-то европейская конница и поторопились снова за нее взяться, проводя ее (на этот раз с заметною поспешностью) по рядам своих «фехтующих» кавалеристов.
При этом нельзя не заметить, что истинное назначение казачьей кавалерии, в связи с ее традиционным прицельно-колющим оружием, далеко не всем было понятно. Почти при всех перевооружениях европейской кавалерии пикою схвачена была одна только форма, но не дух этой стратегически-тактической конницы.
При внимательном обследовании всей наполеоновской эпохи по данному вопросу, можно придти к тому, как нам кажется, безошибочному заключению, что истинное понимание духа русско-казачьей конницы и ее полного соответствия эпохе (значительное преобладание кавалерии на театре войны) доступно было только гению одного Наполеона.
Подтверждается это теми историческими, в настоящее время уже несомненными фактами, что в 1813 г. (декретом от 9 декабря), по приказанию Наполеона, сформированы были три полка уланов-разведчиков, которые и были приданы трем гвардейским полкам: конно-гренадерскому, драгунскому и полку шво-лежеров.
Каждый полк из уланов-разведчиков состоял из 8 рот; столько же было рот и в соответствующих гвардейских полках, к коим они были приданы.
Таким образом, каждый гвардейский полк состоял, собственно говоря, из 16 рот и делился на две части: одна — передовая, более подвижная, предназначенная для разведок как ближних, так и дальних, несет службу в районе стратегических действий; другая, менее подвижная, более устойчивая, следует во второй линии и несет службу в сфере тактических действий. К тому же нужно заметить, что в эту первую часть (уланы-разведчики) назначались самые лучшие люди.
По тому же образцу, как это видно из примечания Брикса, предположено было усилить и прочую линейную кавалерию, путем сформирования 5 полков разведчиков, вооруженных пиками.
Очевидно, что назначение этой легкой подвижной и лучшей по составу кавалерии было то же самое, что и казаков, т.е. развить до возможных пределов ряд активных действий на театре войны впереди фронта и на флангах.
И вот эту-то конницу, которая, по выражению автора цитируемых нами выше записок, все время сидела у противника на носу, Наполеон вооружает пикой — оружием, которое по существу своему, т.е. в смысле истинно-боевого происхождения, составляет продукт восточных стратегических конниц.
Что касается прочих европейских конниц, (т.е. кроме, французской — времен Наполеона), то они вводили у себя пики, по-видимому, только потому, что с этим оружием даже казаки — это нестройное, по их мнению, полчище — и то могли одержать победу. Да еще над кем? — над Наполеоном! Ну, как тут удержаться от соблазна, как не взять себе этого преимущественного по своей длине оружия?
Вот они его и взяли, но, как и следовало ожидать, взяли не надолго. Уже в начале 70-тых годов, после одного двух боевых опытов, немедленно обнаружилось, что пика в руках западно-европейских кавалеристов, выработавших в себе привычку применять к делу войны фехтовальное искусство, которое у природных конников служит лишь для развития ловкости и проворства при нанесение прямых (прицельных) ударов, — является не только бесполезным, но зачастую и вредным оружием. А потому пришлось снова побросать пики и взяться за шашки, сабли.
Причиною изъятия пики после 70-х годов послужило, как известно, то обстоятельство, что во все европейские армии введено было нарезное огнестрельное оружие.
Естественно, что этот новый шаг в области военного искусства должен был вызывать умы на новые размышления, новые комбинации и заставить снова призадуматься над тем, что в коннице плохо, что хорошо; что с изобретением этого разрушительно действующего оружия можно оставить, а чего нельзя.
И вот европейская регулярная конница, тяготясь и без того навязанным ей с востока оружием, принятым ею лишь под впечатлением погрома наполеоновской стратегической кавалерии, — в период всеобщего смятения умов, под влиянием все попирающего огнестрельного оружия, еще в начал 60-х годов готова уже была от пики отказаться.
Уже в то время (до американской войны) усиленно начали поговаривать о том, что мол с введением нарезного оружия. когда тактическая роль кавалерии сузилась, когда на ее долю выпадают по большей части задачи стратегического характера (рекогносцировки, разведки, действия в тылу, на сообщениях и т.п.), — пика является только лишнею обузою, бесполезно увеличивающая груз всадника, стесняющая его действия и т.п.
Таким образом, не успела пика войти в состав вооружения европейской конницы, как поднялись оживленные толки о том, чтобы ее снова изъять из употребления.
Но прежде, чем это случилось, конница европейского материка, под влиянием всесокрушающего огнестрельного оружия, в сравнительно короткий промежуток времени (с 60-х годов), вынуждена была снова пережить обычные в ее истории кризисы. Сперва она, как бы на мгновение, замирает (итальянская кампания 1859 г.), потом происходит в ней увлечение огнестрельным оружием (эпоха американских междоусобных войн 1861-1865 г.) и, наконец, только в последнее время (после семидесятых годов) ей суждено было снова вернуться на настоящий ее путь, к истинному ее призванию — действию холодным оружием.
Замирание действий конницы происходит вскоре после введения нарезного оружия, а именно в итальянскую кампанию 1859 г. Здесь положительно, можно сказать, конница все время бездействует.
Произведенные несколько кавалерийских атак (при Мадженте и Сольферино) велись слабыми частями и почти исключительно против кавалерийских же частей; причем, по мере того как противная сторона вводила свои резервы, успех кавалерийских атак сильно колебался. Были здесь и геройские подвиги, как например: атака полковника Морелли, который, бросившись со своими 22 уланами на австрийское каре и прорвав его, потерял из них 11 человек убитыми, а остальные были ранены.
Но все они (эти геройские поступки) могли подтвердить лишь убийственное действие нарезного оружия и вселить, среди всеобщей паники, еще большее недоверие к действиям конницы на поле сражения.
Правда, что местность этого театра войны (покрытая виноградниками, деревьями и перерезанная во многих местах канавами далеко не благоприятствовала развитию кавалерийских действий в конном строю; но это не давало еще права к столь заметному бездействию конницы вообще, которое, может быть скорее объяснено охватившей в то время всех паникой, по причине убийственного огня пехоты, чем какими либо другими доводами.
Вскоре затем, после первого кризиса (замирание в действии конницы) происходит второй — увлечение кавалерии огнестрельным оружием.
Увлечение это происходит хоть и несколько своеобразно (благодаря тому, что театром военных действий явилась другая часть света, находящаяся в совершенно других как исторических, так и местных условиях), но в тоже время – совершенно соответственно с переживаемой конницей эпохою. Мы говорим про американские междоусобные войны 1861-1865 г.
Своеобразность этих войне, в отношении кавалерийского дела, выразилась в том, что обе стороны (в особенности южная) придавали весьма ничтожное значение холодному оружию, благодаря чему в течение этих войн американская сабля положительно можно сказать утратила всякое подобие оружия, составляющего, по мнению европейцев, безусловную и притом самую главную принадлежность всякого истинного кавалериста.
Соответствие же с эпохой знаменуется тем, что благодаря отсутствию у американцев рутины и форм, сковывающих свободное творчество человеческого духа, война ведется ими в сфере почти исключительно одних только стратегических действий, с полным применением к делу всех имеющихся у них под руками средств войны.
Своеобразность исторических и местных условий этой страны больших объяснений не требует.
С 1812 по 1861 г. Соединение Штаты вели очень мало войн, между которыми более важными (хотя в то же время, сами по себе, они незначительны) можно назвать – мексиканские; остальные же были не более как простые столкновения с индейцами. Вследствие чего постоянного войска было очень мало и народ не был знаком с правилами и традициями регулярной армии.
Но, с другой стороны, борьба, которую все народонаселение, в течение нескольких поколений, должно было вести со зверями, индейцами и различного рода авантюристами, безусловно, имела влияние на выработку народного характера.
«В пограничных участках винтовка была такою же необходимостью, как и топор. Почти все умели стрелять, а многие достигали замечательного искусства в стрельбе. Уже в войне за независимость колоний английские войска испытали на себе необыкновенную меткость стрельбы американцев».
Но вся эта борьба природных янки, по характеру своему, сводилась по преимуществу к борьбе оборонительной; чему впрочем, вполне способствовали как местные условия (густые леса, высокие заборы, изгороди и пр.), так и исторические (изолированность положения, замкнутость в самих себе, а, следовательно, и отсутствие наступательного элемента, в обширном значении этого слова).
Поэтому, несмотря на обширные коневые средства страны, несмотря на уменья южан ездить верхом и привычку обращаться с лошадью, американская конница, подобно древней фессалийской, находясь вне того исторического течения кочевых племен, через которые должны пройти все лучшие естественные конницы всех времен и народов, никогда не была и не могла быть истинно природной кавалерией, а, скорее всего, по характеру своих действий ближе подходить к типу «конной пехоты» — неизбежному спутнику всех оседлых народов (по природе своей — пехотинцев).
Таким образом, главнейшими средствами войны для американцев являлись: с одной стороны, обширные коневые средства, с другой – огнестрельное оружие, сделавшееся для них традиционным.
И вот южане (народ земледельческий), благодаря умению их пользоваться конем, как перевозочным средством, применив оба названные выше средства войны с самого начала, первые начали пожинать победные лавры и продолжали бить северян до тех пор, пока эти последние не обратились к утилизации тех-же самых, предоставленных им природой, средств войны и не начали, в свою очередь, пользуясь превосходствами в силах, платить южанам тою же самою монетою; и кончилось все это, как известно, тем, что 9 апреля 1865 г. остатки южной армии сложили свое традиционное «огнестрельное» оружие, покрыв себя, в составе американской «конной пехоты», вполне заслуженною боевою славой.
Насколько это последнее (огнестрельное оружие) за время американской войны приобрело себе среди конницы популярность, на столько же сабля утратила свое значение, чтобы не сказать — потеряла его вовсе.
Денисон, в своей «Истории конницы», приводя весьма много интересных по поводу американской войны данных, между прочим, говорит: «Там (в Америке) все питают полное презрение к холодному оружию; привычка всех граждан иметь при себе револьвер и искусство, с которым они стреляют из винтовок, которые также имеются почти у всех, заставляют их решительно предпочитать огнестрельное оружие».
«В войсках южных штатов господствовало полное неуважение к холодному оружию, доходившее до того, что ничто на свете не могло их заставить отступить перед всадниками, атакующими холодным оружием, хотя у северян конница, и особенно регулярная ее часть, еще по старой традиции, действовала саблей.»
Один выдающийся генерал (южанин) сообщил автору (говорит Денисон), что видел цепи стрелков и развернутые линии пехоты (надо полагать соответственно применившиеся к местности и залегшие), атакованных конницей северян, и, как только люди замечали приближение ее, между ними замечался такой разговор: «Смотри ребята! Вон опять скачут эти дураки со своими саблями; покажем им!» При этом они удивлялись и смеялись, как будто употребление сабли было величайшей глупостью.
Автор (Денисон) слышал то же мнение офицеров генерала Моргана (известного изобретателя рейдов). Вспоминая о столкновениях с федералистами, они говорили: «они (федералисты) атаковали нас саблями, и когда мы это видели, то вперед знали, что победа за нами, и было просто смешно с их стороны думать, что они могут нам нанести какой-нибудь вред своими саблями».
Все эти убеждения приводили к тому, что конница, «при атаке карьером, давала при приближении к противнику залп» из обоих стволов охотничьей двустволки и затем, в рукопашном бою, действовала прикладами или же даже стреляла из того же самого револьвера.
Факт этот сам по себе, взятый в отдельности, без глубокой продуманности всех других исторических фактов, в каждом из нас, европейцев, может возбудить лишь искреннее удивление или, вернее, досаду за то пренебрежение американской милиции к традиционному оружию европейской конницы, которое она, после многовековой борьбы за обладание или расширение своих политических центров, нашла наилучшим для кавалерии боевым оружием.
Каждый (за исключением сторонников стрельбы с коня, то есть другими словами, — поклонников способа действий тех же американцев) скажет, что хотя в настоящее время, при развитии кавалерийских действий на театре войны, ружье, разумеется, всякому кавалеристу необходимо и притом, ружье хорошее, дальнобойное (годное для действий в спешенном строю), но с какой же, спрашивается, стати пренебрегать вдруг саблей, как единственным в настоящее время представителем холодного оружия в конном строю, которое всегда было главным средством поражения, производимого беззаветно ринувшейся в атаку конницой.
Г. Брикс, говоря в своих примечаниях к «Истории конницы» Денисона об упоминаемом нами выше факте, т. е. что американцы «действовали в рукопашном бою прикладами», замечает: «это может быть названо только карикатурой на конницу, и действия прикладами не может быть приведено в виде довода против холодного оружия».
Но, ведь, дело-то, кажется, вовсе не в том, «карикатура» это или нет, а в том, что это действительный, несомненный факт, и притом наличие этого факта обнаружено в такой обстановке, где не было ни рутины, ни выработанных ею форм, так часто сбивающих с толку не только отдельных людей, но и целые поколения (как, например, рыцарская эпоха). У американцев на этот счет голова была совершенно свежая: мы, например, видим, что они не упускают из вида ни одного из тех, имевшихся у них под рукою средств, которые способствуют достижению целей войны, — и, тем не менее, замечаем, что те же самые американцы при атаке производят иногда залп (подобно тому, как это было в коннице средних веков), а в рукопашном бою предпочитают «стрелять из револьвера» или же «бить прикладом» вместо того, чтобы рубить саблей.
Все это, конечно, очень и очень удивительно. Но, присмотревшись к делу поближе и припомнивши себе общее течение исторического развития конницы до последних ее времен, мы заметим, что здесь найдется для нас кое-что поучительное и, пожалуй, при нашей исторической обстановке, нечто небезынтересное.
Дело в том, что меч, как и все ближайшие, к нему разновидности, — еще в древнейшие времена, когда он имел вид весьма массивного оружия и когда для употребления в дело достаточно было только поднять, чтобы потом, предоставить его самому себе, собственной его тяжести, нанести им смерть или увечье, — первостепенным значением далеко, как мы видели, и в то время не пользовался. Рубили им непосредственно вслед за столкновением с противником, лишь тогда, когда можно было: или, воспользовавшись оплошностью противника, внезапно на него напасть (восточная конница) или, пользуясь тактическим превосходством, поставить его в безоружное (или почти безоружное) положение (римляне в борьбе с греческими фалангистами), или же, наконец, когда благодаря тому же тактическому превосходству, соединенному с превосходством духа, можно рассчитывать привести противника в полное нравственное расстройство (Фридрих) и т. п.
Во всех же прочих случаях его обыкновенно употребляли не как главное, а как вспомогательное оружие, т. е. после того, когда противник уже потрясен другим, более действительным и потому преимущественным оружием (метательным или прицельно-колющим).
Спрашивается, что же такое сабля (шашка) и лучше ли она или же хуже древнего массивного меча?
В одном отношении это последнее видоизменение меча будет, пожалуй, и лучше, так как оно дает всаднику возможность парировать направляемые на него удары, прикрывая при фехтовании кисть его правой руки гардой эфеса; в другом же отношении несомненно хуже, так как видоизменение это (сабля, шашка), утратив свою первобытную массивность, представляет серьезное затруднение в обучении наносить им правильные и меткие удары. Достаточно вспомнить в этом отношении слова почтенного генерала Драгомирова, который, говоря в одном месте о трудностях владеть шашкой (в смысле верности оценки: «мгновения удара и расстояния до цели»), замечает: «Но это не все: вы и мгновение верно уловили и расстояния оценили, но устремили клинок на линию удара не в направлении плоскости удара, а вкось, и вместо разруба сделаете царапину». А потом ко всему этому добавляет, что «еще в момент рассечения извольте протянуть клинком, а не рубить, как топором».
Нет никакого сомнения, что, при подобных условиях, вероятность нанесения метких сабельных ударов сделалась сильно сомнительною, даже при самом тщательном обучении употреблению этого оружия, так как едва ли возможно рассчитывать на то, чтобы в бою всадник мог выполнить все указанные выше тонкости до «протягивания клинком», включительно.
Таким образом, взвешивая с одной стороны достоинства этого последнего видоизменения меча (возможность фехтования), с другой — недостатки его (трудность обучения хорошо рубить им) и принимая во внимание то общее правило, что прежде всего нужно иметь в виду средства для поражения противника (нанесение верного удара), мы должны придти к тому вероятному заключению, что сабля и шашка за неверностью наносимых ими в настоящее время ударов, в значении своем в качестве боевого оружия сильно понизились, и из второстепенного сделались чуть ли не третьестепенным (в смысле ничтожности наносимых ими ударов). Поэтому-то неудивительно, что американцы, несмотря на то, что «действовали топорами» (т.е. рубили) так же успешно, как и «стреляли из револьвера и винтовок» — предпочли, тем не менее, взяться исключительно за одно только последнее (огнестрельное) оружие, относясь с полным презрением к имеющемуся у них рубящему оружию (сабле), которое в современном его виде, в смысле практичности употребления в дело, уступило, может быть, и топору, как оружию просто, без всяких сложных эволюций, рубящему; и потому-то нас не должно удивлять, что они (американцы) в тех случаях, когда нужно было употребить в дело холодное оружие, били прикладом или даже стреляли из револьвера. И, надо полагать, как то, так и другое употребляли они в дело удачнее, чем сабли, которые, по авторитетному мнению генерала Драгомирова, даже в нашей регулярной коннице, при несоблюдении известных тонкостей (практически почти невыполнимых), могут только поцарапать противника; тогда как приклад в таких случаях все же будет почувствительнее, про револьвер же — и говорить нечего.
К тому же нужно принять во внимание еще и следующие обстоятельство. Ведь упоминаемый выше генерал-южанин сообщает, что удивлялись северянам, когда они шли в атаку с саблями, и смеялись над ними – «рассыпанные в цепь стрелки» и люди «развернутых линий», которые все, как надо полагать по применении к местности, лежали. Но если припомнить себе те случаи (которые нами будут подробно рассмотрены ниже), когда залегшие не только на пересеченной, но даже и на открытой местности цепи стрелков и даже одиночные люди чувствовали себя, со стороны атакующих их всадников с шашками (саблями), совершенно безопасными, так как последние, пока те лежали, решительно ничего не могли сделать своей шашкой, а также приняв во внимание то обстоятельство, что лошадь на лежачего человека идет неохотно, вследствие чего цепи рекомендуется при атаке кавалерии не вставать, если, разумеется, нет времени образовать вполне сомкнутый строй, — то мы должны согласиться, что столь решительное пренебрежение к сабле американцев, — да еще южан, которые, будучи народом земледельческим и прекрасно зная все обхождения с лошадью, безусловно знали и это последнее свойство, — не должно вызывать с нашей стороны какого-либо удивления, так как, естественно, что южане, не запуганные никакими теоретическими доводами, не могли в данном случае выразить опасения быть раздавленными скачущими на них кавалеристами или же быть изрубленными ударяющими все время по воздуху саблями.
И вот с этой то именно точки зрения для нас приведенная выше выдержка Денисона о сабельной кавалерии северян крайне поучительная, а именно: из нее мы видим, что современное видоизменение меча, в настоящем его виде (сабля, шашка), при самом образцовом обучении владеть этим оружием, не может служить главным, так сказать, универсальным холодным оружием кавалерии, а лишь по прежнему – второстепенным, дополнительным. Но та же самая цитата, как, впрочем, и вся американская война, не дает нам ответа на то, за что же нам, в конце концов, взяться, как за главное (универсальное) оружие кавалерии. Американцам вопрос этот решить было нетрудно: все они прекрасные стрелки, приученные к обращению с огнестрельным оружием с детства – стрелки, так сказать, природные, каждый из них имеет при себе револьвер или ружье и потому они, не задумываясь, решили взяться за огнестрельное оружие (винтовка в пешем строю, револьвер – в конном).
Точно также не задумывались над этим вопросом и наши кубанские и терские казаки или горцы: попав в силу исторических условий из степей в страну горно-лесистую, они, за неимением здесь места для развития подвижности и маневрирования, не могли удержать с пользою для дела свое когда-то традиционное оружие — пику, и потому не долго раздумывая, взялись за пистолеты, револьверы, винтовку; будучи прекрасными кавалеристами и владея лошадью в совершенстве, приучаясь к этому с детства, они вскоре имели возможность научиться метко стрелять и обратить, таким образом, огнестрельное свое оружие в универсальное кавалерийское, оставив вспомогательным, по прежнему, рубящее (казачью шашку).
Но все это возможно и вполне доступно лишь таким природным стрелкам, как кавказцы (горцы), а что же спрашивается, взять в качестве универсального оружия, обыкновенной регулярной коннице?
Ведь с одним вспомогательным оружием (саблей, шашкой) остаться нельзя, раз другие конницы имеют главное, а этих главных всего навсего и есть только одно — огнестрельное (револьвер, винтовка), другое — холодное, специально-колющее. Какое же, спрашивается, из этих двух видов оружия взять регулярной коннице? Казалось бы, что следует предпочесть, во-первых, то, которым сравнительно легче научиться действовать в конном строю, а, во-вторых, которое наиболее отвечает традициям лучших европейских конниц. Для нас должно быть ясно, что как тому, так и другому из этих двух условий ближе всего отвечает оружие холодное, специально-колющее, но отнюдь не огнестрельное. Вот это и есть все то, что может быть, с нашей точки зрения из американской войны позаимствовано для рассматриваемого нами вопроса.
Что же касается собственно американских рейдов, то они, как уже многими замечено, с одной стороны, ничего нового (со времен Наполеона) в области употребления кавалерии на театре войны не представляют, составляя лишь исключительное (в данном случае, вполне отвечающее как местной обстановке, так равно и исторической эпохе) широкое их применение, с другой — для нас, собственно европейцев, рейды эти применимы лишь в пределах нашей европейской обстановки, т.е., другими словами, в том приблизительно размере, в каком они выразились у нас в 1812-1814 годах, задолго до американской войны. А потому, не останавливаясь на дальнейших подробностях этой войны, к нашему вопросу прямого отношения не имеющих, мы перейдем к последнему (после введения нарезного оружия) кризису европейской регулярной конницы (удар холодным оружием).
Кризис этот произошел приблизительно в период войны 1866, 1870, 1871 гг.
Война 1866 г., не представляя собою сколько-нибудь значительных столкновений кавалерии на театре войны в больших массах, даст нам возможность судить лишь о том, что сфера тактических действий кавалерии со времени введения нарезного оружия действительно значительно сузилась (австрийская конница в Гичинском бою и прусская — в сражении при Кениггрец — преследование). Все кавалерийские атаки на пехоту были безуспешны и отбивались с большим уроном.
Было, впрочем, несколько и лихих атак: знаменитая Бредовская — против артиллерии; ганноверского драгунского полка при Лангензальце — против пехоты и т.п. Но все это не более как единичные случаи проявления энергии, храбрости и находчивости, которые не только при современном (нарезном) оружии, но и при отсутствии всех прочих, обусловливающих успех атаки, обстоятельствах всегда найдут себе достойное применение.
Действий же собственно стратегического характера (вроде поисков в тылу и на флангах, захватывания обозов, уничтожение продовольственных припасов, порча телеграфов и т.п.) во время этой войны не было.
Обратившись затем к войне 1870-1871 гг., мы увидим, что она в этом последнем отношении представляет собою несравненно большую поучительность. Здесь немецкой коннице, благодаря ее смелости и предприимчивости в разведках в связи бездеятельности французских всадников, предоставляется возможность с первых же шагов оказать армии большие услуги. Благодаря небрежности французов, немецкие разъезды имели полную возможность безнаказанно появляется в тылу французской армии, совершать самыми малыми частями довольно смелые поиски и добывать важные сведения о расположении и движении противника. «Уже в ночь с 23 на 24 июля прусский уланский разъезд пробрался в тыл французского расположения и взорвал железнодорожный виадук у Сааргемюнде. С этого дня превосходство немецкой кавалерии проявлялось постоянно». После сражения при Верте и Шпихерне, когда французы должны были начать всеобщее отступление в различных направлениях, немецкая конница идет все время на 1-2 перехода впереди, не упуская противника ни на минуту из виду, и в то же время, образуя завесу, совершенно скрывавшую движения германских армий, дает им возможность пользоваться полным спокойствием и безопасностью. «Конница делала свое дело смело, энергично, искусно, и на деле показала все выгоды, какие дает превосходная в числе и правильно веденная кавалерия».
В отношении же действий кавалерии на поле сражения, кампания эта дает столь же отрицательные результаты (в большем лишь масштабе), как и предыдущая (1866 г.).
Мы видим, что такие атаки, как 8-го и 9-го французских кирасирских полков при Верте, 7-го прусского кирасирского и 16 уланского полков при Вионвиле, французской легкой кавалерийской бригады при Сидане, производятся на пехоту, вооруженную лучшим нарезным оружием, безуспешно и отбиваются с большими потерями.
Г. Сухотин в своих «Беседах о коннице» приводит по этому поводу весьма интересные цифровые данные: «Под Вертом, говорит он, около 12 эскадронов, геройски, с полным самоотверждением, бросившихся на пруссаков, отбиваются и наполовину уничтожаются семью ротами пехоты, а 4 эскадрона кирасир из первых уничтожаются одною ротою пиконеров; под Марсла Туром было три случая атак кавалерии на пехоту; в них последовательно принимали участие пять, шесть эскадронов, которые были отбиваемы и уничтожаемы несколькими ротами: у Седана — 40 французских эскадронов отбиты и уничтожены пехотою в числе от 12 до15».
Но при всем том и здесь, хотя и «мелком масштабе», тем не менее, встречаются и удачные действия, вроде, например, того, как при Амьене несколько немецких эскадронов уничтожают целый морской батальон и берут несколько орудий; при Орлеане — 4 гусарский, а при Суаньи — 11 уланский также захватывают несколько орудий.
Таким образом, последние эти войны могли лишь подтвердить, что еще раньше до американской войны носилось в воздухе, а именно, что в настоящее время, по введению в армию нарезного оружия, кавалерия, за исключением весьма редких случаев ее деятельности, должна отодвинуться частью в глубь неприятельского расположения (фланги, тыл, сообщения, запасы), частью в районе передовых действий, как например разведывательная служба (завеса). Главнейшая же, так сказать, принципиальная задача современной кавалерии сводится к тому, что эта последняя с первых же часов по объявлении мобилизации должна развить наибольшую импульсивность в своих действиях, захватить возможно больший район предстоящих военных предприятий и, если нужно, сломить одним ударом встретившиеся по пути массы неприятеля (сфера исключительно одних только кавалерийских действий), дабы сразу развязать себе руки и иметь возможность начать хозяйничать как в тылу, так и на флангах неприятельской страны.
Стало быть, в конце концов, после столь бесконечного числа исторических эволюций, европейская конница, будучи, так сказать, припертою к стене (вследствие непомерного развития огня), волей-неволей, в силу неумолимых законов развития военного искусства, очутилась в той же сфере действий стратегической конницы, с которой начали свою историческую деятельность все кочевые племена, и при том — с тем же холодным оружием (как это мы увидим ниже), с которым эти кочевые племена выступили на свое поприще с Иранского плоскогорья во времена незапамятные.
Иначе говоря, конница, путем долгих исторических пертурбаций, должна, наконец, была вернуться к тому же, от чего пришла, т. е. к своему первоначальному, естественному виду. Но справедливость требует заметить, что все эти исторические пертурбации прошли для конницы не без пользы: теперь к ее естественным, так сказать, родовым началам (подвижность, маневрирование), в сфере народов оседлого типа прибавились: несравненно большая устойчивость и выдержанность при атаках, нередко доходящая до полного самопожертвования не только отдельных лиц, но и целых частей (стимулы военно-нравственного свойства), а также несравненно большая сомкнутость движения в атаку, чего, конечно, про кочевые племена сказать нельзя.
Более точные признаки этого перехода европейской конницы к принципам кочевых племен мы усмотрим ниже, когда будем говорить о боевых опытах прусского генерала фон-Розенберга, а теперь пока скажем несколько слов по поводу выбора европейской конницей холодного оружия в период, предшествовавший введению в прусской коннице пики. Мы видели, что уже при первом появлении нарезного огнестрельного оружия начали поговаривать о том, что пика, несмотря на свои бесспорные успехи в 1812 году, теперь отжила свой век и должна быть сдана в арсенал, где и хранится как памятник когда-то бывшего в употреблении оружия.
Теперь же, когда, по прошествии двух наименованных выше кризисов замирание кавалерийских действий (1859 г.) и преобразование кавалерии в конную пехоту (1861-1865), снова совершился поворот в пользу холодного оружия, понятное дело, что вопрос о выборе этого последнего обострился еще более и борьба «за и против» пики возгорелась с новой силой.
Прежде всего обратились, разумеется, к боевому опыту, но показания его были весьма разноречивы.
В одном случае победа оставалась на стороне улан (пиконосцев), в другом — брала верх сабельная (шашечная) кавалерия. Одни приводили бесчисленное множество мотивов против пики в одиночном бою, где она легко отбивается и всадник остается беззащитным, а равным образом, признавали ее помехою в разведке, сторожевой службе, при перемене направления, когда уже пики взяты на перевес и т.п. Другие доказывали, что и в одиночном бою пика лучше, так как, будучи длиннее, она раньше поражает противника. На это им противники пики отвечали, что именно это и следует поставить пике в упрек, так как она дает возможность уклоняться от непосредственного столкновения с противником и потому может быть по справедливости названо «оружием труса». Другие же, вследствие тех же самых причин (т. е. вследствие того, что пика раньше поражает противника), называли ее (по почину, сделанному Монтекукули) «царицею холодного оружия».
Словом, мнения, высказываемые за и против пики, были не только разноречивы, но и прямо таки противоположны; причем два последние из них: «оружие труса» и «царица оружия», одинаково по-видимому искренние, заслуживают внимательного их рассмотрения.
Каким, спрашивается, образом одно и то же оружие, со свойствами совершенно одинаковыми (тяжесть, длина, степень поражения), может вдруг вызвать не просто различные, но совершенно противоположные мнения?
Говоря, например, о таком оружии, как револьвер, винтовка, мы можем соглашаться или не соглашаться с выгодами вооружения им конницы; но ведь никто из самых завзятых противников стрельбы с коня не решится сказать, что винтовка, например, сама по себе — оружие труса, хотя она достает противника гораздо дальше, чем пика. В то же время, несмотря на страшную разрушительную силу современной винтовки, никто не решится назвать ее и «царицею оружия». То же самое должны мы сказать и про саблю: никто ее не назовет, например, «оружием труса», хотя она и предназначена больше для обороны (отмахивания), чем для развития чисто активных, наступательных действий, но, в то же время, никому не придет в голову назвать ее и «царицей оружия», или что-нибудь в этом роде. Про нее только и могут сказать, что она очень удобна для парирования ударов, легка, поворотлива, не стеснительная и все прочее — в таком же роде.
Правда, некоторые из противников пики говорят, что оружие это — хорошо, но только в опытных руках, указывая при этом на наших донских казаков. Но и тут, опять-таки, получаются некоторого рода разногласия: многие, например, утверждают, что и казаки в походе, во время войны, бросали свои пики и брались за сабли, а случалось и наоборот, были и в европейской кавалерии случаи блестящих атак пиконосными частями (хоть бы те же самые chevaux-legers при Ваграме, прусские уланы при Походе и много др.). Стало быть, суть дела не в том только, чтобы взять пику (как это частенько делает европейская кавалерия в подражание восточной коннице), и даже, может быть, не в том, чтобы непременно в совершенстве владеть ею (казаки), а, вероятно, в чем-то другом.
А это то именно «другое» и нужно, опять-таки, искать в начале всех начал и обратиться к первобытным всадникам кочевых племен.
Сперва, как мы знаем, всадники эти вышли из мест своей родины (средняя Азия) только с луком (метательное оружие на дальнем расстоянии) и дротиком (метательное оружие на близком расстоянии); затем последовательно, по мере развития подвижности, быстроты, наездничества, а ровно и некоторого запаса нравственных сил, перешли к пике (оружию удара).
Отсюда пика кочевых племен, составляющих прототип теперешней стратегической конницы, есть исключительно продукт подвижности, стремительности, натиска. И, следовательно, в этой только области (подвижность, маневрирование) и можно искать настоящего применения пики. Это ее единственная сфера, в которой она только и может жить не атрофируясь, и где она только и в силах достойно нести знамя своего высокого назначения и оправдать тот почетный ее титул «царицы холодного оружия», который предложен ее всегдашним противником – Западом.
Всякое же отвлечение ее от этой сферы, всякий поворот не только к оборонительному способу действий, но даже к меньшей подвижности, меньшему маневрированию (или отсутствию постоянных назойливых наседаний на противника) является непосредственным регрессом в ее естественном применении к делу и служит, как бы прямым ущербом ее репутации.
Раз уменьшилась сфера быстроты и подвижности кавалерии, раз перед столкновением с противником она, вместо стремительных налетов, ищет одиночного боя, наскакивает на противника не для того, чтобы пробить его строй одним прицельным ударом, а чтобы вступить с ним прежде всего в свалку и только потом уже, если представится случай, пробиться, в таком случае пика действительно является скорее «оружием труса», чем приличным кавалеристу подспорьем при первом натиске, и в том случае коннице решительно не след браться за нее (пику.)
Имея это в виду и припомнив себе то обстоятельство, что европейские уланы в громадном большинстве и были именно этою последнею конницею (т. е. фехтовального типа) и что они сидели обыкновенно на массивных лошадях, считались (наравне с кирасирами) тяжелой конницею и по-прежнему участвовали, по обыкновению, лишь в самом бою, в сфере же стратегической деятельности служба отправлялась (исключительно, можно сказать) сабельной кавалерией, нам должно быть понятно, почему именно европейская кавалерия, решив принципиально вопрос действовать при столкновениях с противной конницей холодным оружием, должна была прежде всего отказаться от пик, которые, за неповоротливостью этой конницы, утратили свой естественный импульс подвижности и потому могли служить уланам действительно скорее во вред, чем в пользу.
И вот, подобно тому, как Фридрих Великий, отбросив пики, взял палаши для того, чтобы развить надлежащую подвижность кавалерии в сфере тактических действий, так теперь европейская кавалерия, отбросив снова те же самые пики, взяла шашки (сабли) собственно для того, чтобы, во-первых, освободиться от оружия, не отвечающего их боевым традициям, а во-вторых, затем, чтобы поднять подвижность в сфере стратегических действий на ту высоту, на которой стояли когда-то славные конницы, послужившие ее прототипом.
Таким образом, придерживаясь естественного течения исторических событий, опять должен был совершиться переход (как и в эпоху Наполеона) от временного, второстепенного оружия конницы (шашка, сабля) к постоянному, главному (пика), но уже на этот раз в области почти исключительно одних только стратегических действий конницы.
Естественно также и то, что переход этот должен был совершиться там, где быстрее других шло все вообще историческое развитие регулярной конницы (Фридрих),и где, следовательно, прежде прочих государств, мог закончиться цикл последнего исторического акта по преобразованию европейской кавалерии (выработка стратегической конницы до выработки типа холодного оружия включительно).
И действительно, начало этого перехода и зародилось прежде всего в Фридриховской коннице, которая, как мы знаем, раньше других закончила свое тактическое развитие.
Продолжение следует
|
|
