Конница должна оставаться постоянно при главных силах, никогда не посылаться на разъезды, фуражировку, и т.п., а употребляться исключительно для сомкнутых атак.
Не подлежит никакому сомнению, что в этих взглядах великого маршала чувствуются еще следы уже канувшего в вечность рыцарства, и, может быть, потому-то именно несмотря на совершенно рациональную организацию и совершенно правильное понимание маршалом назначения драгунской конницы пика не оценивается здесь (т.е. вообще в Западной Европе) по достоинству и не приобретает того значения которое она имела в коннице восточного назначения.
Собственно с точки зрения исторического развития западно-европейской конницы, явление это вполне понятно, так как пика, как прицельно-колющее, специально ударно кавалерийское оружие, составляет последнюю и самую высшую степень развития всякой вообще конницы (как кочевых, так и оседлых народов). Западноевропейская конница, как мы знаем, находилась в то время лишь в периоде переходного брожения, формируя у себя отряды "конной пехоты", которые в применении своем на театре войны, не в силах еще были выполнить, в смысле чисто кавалерийском, не только сколько-нибудь обширных стратегических налетов (монголо-татары), но и не достигли еще применения чисто кавалерийского духа в тактическом отношении, первым создателем коего считается, по справедливости Фридрих Прусский Великий.
На эпохе этого полководца мы теперь и остановимся, отмечая здесь вкратце только то, что имеет прямое и непосредственное отношение к рассматриваемому нами вопросу.
Фридрих, в качестве величайшего полководца новых времен, быстро выдвигая свое небольшое королевство на степень первоклассной державы, при помощи прекрасно организованной его отцом армии, появляется во главе своей образцовой конницы на полях Германии, подобно Густаву Адольфу, также с палашом и шпагою (а не с пикою) в руках.
Быстрота, подвижность и удар, доведенные великим полководцем до небывалых до того размеров, при безусловном воспрещении стрельбы с коня (за исключением, впрочем, случаев преследования), послужили вернейшим залогом блестящих успехов прусской конницы, и, благодаря только этим, но истинно выдающимся, качествам, она создала себе всемирную славу, сделавшись на долгое время образцом для всех регулярных, кавалерий.
Из известного афоризма Фридриха Великого, по поводу тех 2-х дюймов, которых не доставало прусским шпагам по сравнению с австрийскими, мы знаем, как старался он всеми силами внушить своей коннице возможно больше доверия к подвижности и удару конем, не придавая или, по крайней мере, придавая как можно меньше значения действие холодным оружием. Конечно, Фридрих Великий прекрасно понимая (иначе он не был бы и великим), что пренебрегать кавалерии холодным оружием, для употребления которого она собственно и создана, не приходится.
Но для того, чтобы раз навсегда покончить с царившими еще до того времени взглядами па кавалерию, которую подводили "полным ходом" к противнику не для нанесения ему удара, а для схватки с ним в рукопашную и упражнения в искусстве фехтованья, нанося часто вместо ударов одни только царапины, - Фридриху необходимо было круто повернуть в сторону удара конем и подорвать, во чтобы то ни стало, значение начинавшего тогда опять входить в моду фехтованья холодным оружием, махание которого перед носом противника составляло едва ли меньшее зло, чем увлечение стрельбой с коня.
И вот подобно тому, как Густав Адольф, отказавшись от пикинеров, положил, предел существованию рыцарской тяжеловесной пики, так и Фридрих Великий, стремясь подорвать значение холодного оружия, кладет, раз и навсегда, предел старинным традициям кавалерийского боя и окончательно устанавливает в действиях конницы новую эру - удар конем.
Поэтому, нас нисколько не должно удивлять что когда Фридриху говорят о тех 2-х дюймах, на который австрийская шпага длиннее прусских, он, пользуясь случаем вселить в своих всадников наибольшую уверенность в названный выше удар конем, - со свойственною ему находчивостью, замечает: пусть-де они подскакивают, в таком случае на 2 дюйма ближе. Но когда, затем, начался ряд серьезных боевых опытов, когда Фридриховской кавалерии пришлось сталкиваться не только с австрийскими длинными шпагами, но и с 15 футовыми их пиками, которыми вооружены были отряды австрийских улан, частью сформированных из жителей Украины, т.е. из числа наших малороссийских казаков (которые, надо полагать, и действовали этим оружием по восточному образцу).
Крайность фридриховского пренебрежения к холодному оружию сменяется разумною о нем заботливостью; и вот он, уступая действительному положению вещей, в 1745 году, как раз после Силезских войн, как бы под впечатлением неотразимых доводов только что минувшего боевого опыта, сформировывает у себя два уланских полка. Правда, насколько нам известно, эти "импровизированные" полки не долго продержались в составе прусской конницы, так как, "при тогдашней убийственной муштровке и педантичности", вновь сформированных улан так и не удалось выучить владеть пикою: вскоре один из этих полков был обращен в гусарский, а другой - расформирован. Но сущность дела разумеется не в том, сколько именно было там пиконосных полков и какое время они просуществовали, а в том, что дело было сделано, и сделано оно ни кем иным, как самим же Фридрихом Великим, который так, якобы, усиленно и при том принципиально восставал против удлинения холодного оружия. Очевидно, что необходимость возрождения пики по восточному образцу была великим полководцем ясно осознана. Он сделал попытку к осуществлению этой мысли, но не его вина, если прусская конница, только что вступившая тогда в первый фазис развития истинно-кавалерийского духа в, район тактических действий, не в силах была усвоить себе того способа употребления колющего оружия, который, как мы увидим дальше, составляет венец в подготовке конницы не столько в тактическом ее отношении, сколько - в отношении стратегического образа действий.
В числе особенностей, наиболее рельефно очерчивающих характер прусской конницы, необходимо отметить следующие:
К концу царствования Фридриха кавалерия его состояла из 13 кирасирских, 12 драгунских и 10 гусарских полков.
Вооружены были: кирасиры - палашом, карабином и двумя пистолетами; из предохранительного снаряжения имели: нагрудный кирас (plastron).
Точно такое же вооружение имели и драгуны, за исключением кирасы. У этих же последних, вместо палаша, встречается шпага. Гусары были снабжены: саблями, карабинами и двумя пистолетами.
Каждый из этих трех родов кавалерии имел свое особое тактическое назначение: кирасиры ставились в первой линии (для нанесения первого удара); оружие их - колюще-рубящее. Драгуны - во второй (для поддержки удара кирасир); оружие их - также колюще-рубящее или же - колющее - и наконец, гусары - в третьей, для окончательного разгрома прорванной линии противника; оружие их - исключительно рубящее.
Если построение это сравнить с построением конницы Чингис-Хана, который, вопреки основному принципу вооружения восточных конниц, в последнюю линию также ставил всадников с оружием рубящим (широкая кривая сабля), вместо колющего (пики), то мы получим снова подтверждение того, что мы уже говорили раньше по поводу значения колющего и рубящего оружия: первое - необходимо для потрясения противника при первом на него натиске, для прорыва его рядов, еще не расстроенных, (назначение главное); второе же - лишь для того, чтобы довершить победу, врубиться в ряды прорванного уже строя противника (назначение второстепенное).
Нельзя также не обратить внимания и на то обстоятельство, что фридриховская конница, несмотря на развитие в ней наибольшей быстроты и поворотливости, изумлявших современников, все же так и не может отрешиться окончательно от времен рыцарской эпохи и оставляет на себе явный след в виде упомянутого выше грудного кираса, наличность которого, в связи с господствующим в этой коннице оружием (палаш - второе видоизменение рыцарской пики), как бы, знаменует собою последний признак, давно пережитого западно-европейской конницей заблуждения.
Г. Марков говорит, что "главнейшим средством дли поражения врага Фридрих считал удар или врывание в ряды противника на всем скаку лошадей; это разумеется влекло за собою нравственное расстройство неприятеля, а сабля служила уже к дальнейшему довершению поражения и, вместе с тем, разумеется, - к поднятию духа своих всадников, так как человек, имеющий в руках оружие, чувствует себя бодрее и решительнее, чем невооруженный".
Указание это весьма важно в том отношении, что залог своих побед Фридрих видел прежде всего в нравственном превосходстве над противником и потому на оружие смотрел, как на второстепенное средство поражения.
Но взгляд этот, если и мог быть действительным, то лишь до тех пор, пока ему приходилось иметь дело с противником, нравственно слабым, неустойчивым; когда же ему пришлось посчитаться с противником более упорным, которого "мало было убить, но нужно еще и повалить", то взгляд этот, по всей вероятности, должен был измениться, и потому, как мы уже заметили выше, пренебрежение Фридриха к холодному оружию, в конце-концов, должно было смениться разумною заботливостью о нем.
Фридрих, совместно с фронтальными атаками, в больших размерах пользовался применением фланговых и тыловых ударов, которые безусловно имели громадное влияние на успех разгромов противника, но которые, как мы увидим далее, имели лишь временное значение и были вытеснены (или почти вытеснены) наполеоновской глубокой тактикой; по крайней мере применение их на поле сражения сделалось с того времени почти всегда крайне рискованным.
В прусской кавалерии, в противоположность австрийской (носящей, по составу своему, некоторые следы восточной конницы), замечается отсутствие преследования после выигранного сражения и крайне плохое отправление сторожевой и разведывательной службы.
Г. Марков говорит: "Насколько прусская конница действовала лучше на полях сражений, настолько австрийская конница превосходила на театре войны".
А это может лишь доказывать, что прусская кавалерия усилиями гениального полководца преобразована была в идеале пока одной только тактической конницей. В отношении же стратегических действий, действий на театре войны, она далеко не уступала не только природным конникам кочевого типа, но и непосредственно своей сопернице (австрийской кавалерии). Следовательно, знаменитая фридриховская эпоха заканчивает собой историческую выработку европейской конницы с одной только ее стороны, а именно - со стороны тактической подготовки. Выработка же стратегической конницы, долженствующей, в связи с тактической, составить тип настоящей универсальной конницы, остается еще впереди.
Прежде чем закончить фридриховскую эпоху преобразований в коннице, нам необходимо сказать несколько слов по поводу взглядов одного из сотрудников прусского короля - генерала Варнери, обрисовавшего эту эпоху в рассматриваемом нами направлении с еще большею ясностью. Варнери в своих Remarques sur la cfvflerie (изд. 1828 г.) говорит:
"В настоящее (фридриховское) время успех конницы зависит от ее легкости и живости" и потому советует, по примеру русских, отменить существующие еще кое-где кирасы и нагрудники, т.е. другими словами советует европейской коннице стряхнуть с себя последние остатки рыцарского снаряжения.
"В гусарах (легкая прусская конница) вырабатываются лучшие кавалерийские офицеры, потому что они часто видят неприятеля, почти ежедневно в разъездах, исполняют трудные поручения, которые дают возможность постоянно упражнять свои способности в принятии внезапных решений. Прусские генералы Зейдлиц, Цитень, Лоссов и другие служили в корпусе гусар. Обстоятельство это имеет значение в том отношении, что истинно кавалерийский дух или, вернее сказать, последняя степень развития этого духа сосредотачивается в области легкой , наиболее подвижной коннице, а не в тактической (в узком смысле этого слова), предназначаемой для нанесения одного только шока. (Сравни впоследствии Суворова, высказавшего свои таланты при производстве блестящих атак в составе иррегулярной конницы, а также известного прусского генерала фон Розенберга, начавшего свою деятельность в коннице уланского типа).
"Драгуны, говорит Варнери, должны быть обучены пешему строю также хорошо, как пехотинцы. Когда-то, продолжает он, мы имели пикинеров, обвешанных всеми видами оружия и получивших поэтому название gens d'armes, но этот род кавалерии не мог быть употребляем во всех случаях боевой обстановки" (так как предназначался, по видимому, только для удара).
"Впоследствии, говорит автор, когда армии увеличились, от пикинеров пришлось отказаться, так как содержание их стоило дорого, хотя, добавляет он, само собою разумеется, что пика при атаках останется навсегда для этого рода конницы царицею холодного оружия". Взгляд совершенно совпадающий с образом мысли Монтекукули, и тот и другой говорят о пике рыцарского образца.
Соображение это подтверждается несколько далее и саамам же Варнери, который: замечает: "С тех пор, как оставили копье, шпага бесспорно - царица кавалерийского оружия". Сравните высказанную нами выше мысль, что шпага есть не более как видоизменение рыцарского копья. "Ею одною, т.е. (шпагою), говорит автор, должен обходиться кавалерист в делах, пока неприятель не будет опрокинут, - тогда можно взяться за пистолет" (который, в данном случае, заменяет собою уже не пику, - как это могло, например, быть при преследовании, а саблю - оружие второстепенное).
"Конец шпаги удобнее острия клинка, так как им можно достать врага издалека, незначительная рана выводит человека из строя, и не надо столько силы как для удара клинком. Удар должен быть точен, а на это очень трудно рассчитывать, если противник не находится, так сказать под рукою".
"Карл XII, говорит далее Варнери, очень хорошо сознавал превосходство укола перед рубкой, вводя в своей коннице прямые шпаги, шпаги эти были длинные и такие узкие, что ими только и можно колоть. Прусские могут служить двояко, но они тяжелы".
В конце концов Варнери остается на стороне шведов, т.е. стоит за исключительно колющее оружие европейского образца (с дужкой у эфеса). По вопросу о том, какое оружие, вообще говоря лучше: рубящее или колющее, Варнери замечает таким образом. "Говоря однажды прусскому королю о противоположности взглядов на этот предмет, я получил в ответ: "Убейте вашего врага тем или другим оружием, я никогда не сделаю вам за это замечание".
Такой ответ короля ясно указывает , что в данном случае под словом "враг" он понимает человека, подавленного духом, нравственно уже разбитого, со стороны которого нельзя ожидать сколько-нибудь серьезного физического сопротивления, а следовательно - нельзя ожидать и опасности быть им убитым, тут остается только добить его самого. А при подобных условиях, разумеется, не важно каким оружием "враг" этот добит окончательно, так как добивающий, будучи в нравственном смысле уже победителем, не может ожидать со стороны противника большего подъема духа (мужественного отпора, сопротивления).
Если же это будет не только "враг", но вместе с тем и достойный "противник", т.е. человек сильный как духом, так и телом и притом вооруженный таким оружием, которым, выражаясь словами того же Варнери, "можно достать противника издалека", то по всей вероятности, прежде чем подумать, каким оружием лучше убить "врага", пришлось бы сперва решить вопрос: какое лучше взять оружие, чтобы не быть самому убитым раньше, чем успеешь с ним, противником сблизиться.
Для полной характеристики в этом отношении эпохи Фридриха достойно внимания привести еще слова Зейдлица, который говорит так: "Если конница налетит на неприятеля прежде, чем тот успеет рассмотреть, какие у нее сабли, то будь у нее в руках даже простые хлысты, она наверное победит его".
Нужно ли говорить, что это "если" и эти "простые хлысты" могли иметь место лишь во фридриховское время, когда подвижная, совершающая быстрые налеты, конница появилась на Западе как новинка, после долгого застоя и неподвижности, когда она казалась в диковинку и потому наводила истинный трепет на тогдашнее, не совсем безупречные с нравственной стороны, вербованные отряды. Мы знаем, что уже в последующую (наполеоновскую) эпоху столь легкая победа доставалась значительно реже, теперь же она совершенно, можно сказать, отошла в область преданий не только в действиях против пехоты (что прежде случалось сплошь да рядом), но и против конницы.
Тот же Варнери, говоря о правилах атаки, излагает парадокс столкновения кавалерийских частей в таком виде: "Солдаты первой шеренги поднимают свои шпаги на высоту лица вытянутой руки, концом против глаза неприятеля (прием для производства нравственного потрясения противника), руку не много сворачивают, чтобы закрыть ее эфесом шпаги (фехтовальный прием), приподнимаются немного на стременах, подав корпус вперед, и стараются нанести удар концом шпаги человеку или лошади; одним словом, колят, рубят, дерутся как удобнее, лишь бы поскорее одержать победу над противником".
По поводу "приподнимания всадников на стременах" и "подавания корпуса вперед" при атаке, нами будут приведены впоследствии весьма существенные указания прусского генерала фон-Розенберга, бывшего в 90-х годах текущего столетия инспектором прусской кавалерии и имевшего большое влияние на произведенное при нем перевооружение прусской конницы пикою.
Из сопоставления этих указаний фон-Розенберга с указанием Вернери, мы убедимся, что приподнимание на стременах и подавание при атаках корпуса вперед вызывает весьма непрочную посадку, при которой всадник легко может быть выбит из седла. Между тем, такое подавание корпуса вперед настолько естественное чувство, что устранить его возможно лишь в таком случае, когда всадник, вместо укороченного фехтовального оружия, будет иметь нормальных размеров специально-колющее - пику.
Наконец, нельзя не обратить внимание еще и на то обстоятельство, что Варнери в своих "Remarques sur la tactique de la cavalerie", подобно указанному нами выше фридриховскому боевому порядку кавалерий, рекомендует ставить гусар (легкую конницу) в последнюю линию (резерв). Он говорит, что "легкая конница к этому более пригодна, потому что она легче может переноситься", т. е. имеет возможность по всей линии поддерживаеть и "выручать" своих.
"Предположим, говорит Варнери, что резерв состоит из 15 эскадронов, из коих 5 - драгун, 10 - гусар. Пять первых эскадронов (драгуны) остаются в колонне (здесь говорится об атаке не расстроенной пехоты), десять других - выстраивают фронт по обе стороны колонны, сзади последнего эскадрона драгун. Драгуны, сомкнув плотно эскадроны (однако настолько, чтобы избежать перемешивания и путаницы в частях), бросаются карьером на неприятельскую пехоту, а 10 эскадронов подвигаются с меньшею скоростью и большим порядком, прикрывая 5 первых. Эти десять эскадронов гусар развлекают пехоту". Далее Варнери говорит: "вот что должны наблюдать атакующие колонной":
"Идти сомкнуто, даже сжато, чтобы меньше терпеть от неприятельского огня часть коего отвлекают от себя 10 эскадронов гусар, следующих позади".
"Атакуя пехоту они должны врываться с громким криком, чтобы себя воодушевить, неприятеля устрашить и заглушить свист пуль, наводящий на лошадей больше всего страху."
Против же конницы надо соблюдать тишину, порядок и слушать команду и сигналы".
Три первые эскадрона, сделав в пехоте брешь, должны ее пройти и развернуться, чтобы стать лицом к лицу против второй линии и резерва неприятеля; четвертый эскадрон делает поворот направо, а пятый - налево, чтобы смять пехоту с флангов, обнаруженных передними эскадронами.
"Воспрепятствовать этому пехота не в силах, так как 10 эскадронов не дадут ей на это времени. Раз первая линия разбита, меньше труда опрокинуть вторую, которая из опасения причинить вред всей первой линии, не будет уже стрелять да к тому же и нравственно она будет непременно расстроена".
"Приблизительно таким же образом действовали: Зейдлиц - при Цорнодорфе." Отсюда мы видим:
Колющее оружие (драгуны) идет в главе рубящего (гусары). Первое нужно для того, чтобы пробить ряды противника, второе - чтобы доконать "нравственно ослабевшего врага".
Более тяжелая, массивная конница посылается вперед, легкая же идет в последней линии, тогда как в дофридриховское время, не исключая и естественных конниц, вся тяжелая конница предназначалась для окончательного удара и потому ставилась обыкновенно в резерве; легкая же действовала лишь урывками, по мелочам, беспокоя противника с флангов или тыла.
Такой поворот в употреблении конницы знаменует собою военно-нравственное ее превосходство или, по крайней мере, уверенность в этом превосходстве. Она посылает теперь на ряды противника не для того, чтобы подобно восточной коннице, сделать лишь бешенный наскок, а потом, в случае неудачи отступить. Напротив, Фридрих посылает своих кирасир и драгун во главе боевого порядка затем, чтобы они пробили, во что бы то ни стало, первую линию противника, а затем уже расправились бы с ним, как придется - колоть, рубить, драться, - кому как удобнне - он "за это замечание не сделает" (Вера в нравственное превосходство).
Рекомендуемое Варнери "врывание" в ряды противника "с громким криком", для устрашения неприятеля, напоминает собою азиатские приемы атаки, и, - взамен прежнего европейского состязания в искусстве фехтования, знаменует собою поворот в сторону естественных конниц, ударяющих всегда на моральную сторону противника.
Все это в совокупности дает нам возможность сделать о фридриховской эпохе такое заключение: конница этого времени успела достигнуть высокой степени совершенства пока в одном только направлении, а именно: в умении развить наибольшую быстроту и подвижность в районе тактических действий. В каковом направлении она и послужила образцом для прочих западно-европейских кавалерий.
Дальнейшее же усовершенствование этой конницы было еще впереди. Теперь ей оставалось пройти еще один цикл своего исторического преобразования (быстрота и подвижность в районе стратегических действий), чтобы окончательно завершить многовековую ее деятельность в достижении того идеала, который издавна намечен был естественной конницей, но которого эта последняя не могла, как мы видели, вполне достигнуть, за отсутствием в кочевых племенах сколько-нибудь устойчивых военно-нравственных стимулов.
Этот последний цикл исторического преобразования конницы и начинается эпохой Наполеона I, ознаменовавшей себя, как известно, сменой линейных боевых порядков глубокими тактическими построениями.
Прежде всего нужно отметить тот общеизвестный факт, что созданные Фридрихом Великим формы боевых порядков, появившихся вскоре во всех европейских государствах, восприняты были только во внешней их оболочке, и, вследствие сего, формы эти, как лишенные той внутренней деятельной силы, которая вечно созидает разрушая и вечно разрушает созидая, - застыли в их неподвижности и сделались снова непоколебимыми. Форма восторжествовала над духом и потому последний, утратив свойственное ему творчество, снова замер в полной бездеятельности (подобно тому, как это случалось после эпохи Густава Адольфа). Нужен был сильный толчок, сильный удар извне, чтобы военный гений человечества снова мог встрепенуться, разрушить эти успевшие уже загрубеть формы и опять приступить к созиданию.
Толчком этим были: последствия войны за независимость Северо-Американских соединенных штанов (1774 - 1783) и первая Французская революция.
Народные ополчения Америки не имели, как нам известно, достаточной тактической подготовки для действия против английских войск в правильном сомкнутом строю. В то же время, составленные из людей, которые (вследствие особых свойств края и образа жизни) еще с детства приобретают навык в меткой стрельбе и уменье пользоваться местностью, ополчения эти хотя и избегали действий массами в открытом поле, но за то, пользуясь местными свойствами своей родины, рассыпались и производили меткий ружейный огонь из-за различных местных закрытий.
Действия американцев часто сопровождались успехом, и были , как известно, причиною поражения английских войск, - правильно, по европейскому образцу, устроенных.
Такой же приблизительно порядок боевых действий повторился и во время французской революции.
Французские войска времен революции, только что сформированные и потому имевшие скорее милиционный, чем регулярный характер, действовали подобно американским ополчениям.
Пехота, вследствие недостаточности обучения, неспособная сражаться в правильном сомкнутом строе, рассыпалась в густые стрелковые цепи, которые, будучи поддерживаемы позади стоящими колоннами, вели продолжительный упорный бой за местные предметы, кои приобретают с тех пор на полях сражений все более и более важное значение. Густые цепи стрелков, приближаясь к неприятельским развернутым линиям, наносили им сильный вред своим огнем; сами же несли сравнительно небольшие потери, как по свойству принятого ими строя (рассыпной), так и потому, что в этом строю им легче было применятся к местности. Построенные за этими цепями стрелков пехотные колонны, также наступали к стороне противника, и когда замечалось, что последний приходил в колебание или расстройство, то французы решительно атаковали его, производя решительный удар холодным оружием, в том же самом строе, в каком наступали, т. е. в глубоких массах.
Таким, совершенно естественным, путем и создалась глубокая тактика вместо прежней линейной.
Боевой порядок расчленяется и приобретает большую глубину - ряд частных резервов с одним общим.
Формы прежнего боевого порядка теряют свою нормальность и неподвижность: находясь в зависимости от местности, они становятся столь же разнообразными, как и эта последняя. Бой ведется по участкам, с употреблением как огнестрельного, так и холодного оружия. Применение же к местности вызывает целую серию весьма разнообразных, в зависимости от обстановки, строевых порядков: рассыпной, развернутый, в колоннах.
Все это в значительной степени потрясло сферу действий тактической кавалерии, заставляя ее искать другого выхода, других более отвечающих ей назначений на театре военных действий.
Влияние этого нового боевого порядка, в отношении конницы, выразилось: во первых, в том, что пересеченная местность, которою пользуется глубокая тактика для укрытия войск, и местные предметы, которые служат опорными пунктами для пехоты, парализуют действия конницы настолько, что она уже далеко не может оказывать того влияния на участь боя, какое она могла иметь при Фридрихе Великом; во вторых, в том, что атака во фланг, - всегдашний необходимый спутник фридриховской тактики - не могла уже иметь прежней своей неотразимости, так как легко парировалась целым рядом резервов, находящихся за первой линией боевого порядка, и, наконец, в третьих, в том, что возможность опрокинуть весь боевой порядок сразу, как это случалось во времена Фридриха, сделалась весьма маловероятною вследствии расчлененного боевого порядка и ведения боя по участкам. Преимущества этой новой, тогда только что появившейся, глубокой тактики, в связи с ее влиянием на сферу кавалерийских действий, и были по достоинству оценены появившимся вслед за тем на исторической сцене европейских народов великим полководцем Наполеоном.
Особенности, наиболее характеризующие отличительные черты развития европейской конницы в эпоху Наполеона, сводятся к следующему:
Кавалерия получает широкое применение на театре войны, являясь средством для выполнения различного рода операций. Поэтому в период наполеоновских войн, мы обыкновенно видим, что массы кавалерии, выдвинутые к стороне противника, служат для прикрытия передвижения французских войск, маскируя таким образом намерения полководца.
Наполеон очень ценил службу легкой кавалерии при добывании ею сведений о противнике и потому настойчиво требовал внимательного к этой службе отношения.
Она постоянно указывает на особую тщательность, с которой следует относиться к собиранию сведений о намерениях и движениях противника, и утверждает, что достижение одной только этой цели служит достаточным мотивом для высылки 4-5 тыс. всадников.
Наполеон в весьма широких размерах пользуется конницею при преследовании разбитого и отступающего неприятеля. В этом отношении он, можно сказать, является до некоторой степени, противоположностью Фридриху, с его исключительно тактической кавалерией.
Неутомимое, назойливое (вроде восточной конницы), преследование, до совершенного расстройства противника, Наполеон признавал безусловно необходимым последствием всякой победы; выигранное сражение он считал безрезультатным, если оно не было закончено энергичным преследованием.
Наполеон употреблял так успешно свою конницу и в сфере тактических действий - на поле сражения. Причем употребление кавалерии в массах составляет отличительную черту его тактики.
Массы эти, производя во время атаки сильное нравственное впечатление, нередко служили причиною блистательных успехов над противником, который, будучи подавлен грозным видом несущихся на него в огромном числе всадников, терял спокойствие и приходил в расстройство.
Чтобы вернее достигнуть этой цели, французская конница, при производстве атак массами, старалась принять густое построение, что сказывалось, конечно, на уменьшении быстроты аллюров. Иногда эти грозные кавалерийские массы шли в атаку рысью, так как это единственный аллюр, при котором возможно было сохранить силы лошадей и относительную стройность.
Наполеон, придавая большое значение массовым ударам конницы во время боя, счел необходимым возобновить в своей кавалерии кирасирские полки, начинавшие было выходить из употребления, снабдив их по прежнему предохранительным снаряжением, что свидетельствует, до некоторой степени, как бы о повороте в наполеоновскую эпоху к старым традициям единоборства и фехтования - см. мнение Варнери по поводу прусских.
Состав напалеоновской конницы был крайне разнообразен (кирасиры, драгуны, карабинеры, конно-егеря, конногренадеры, гусары, уланы, конные разведчики и др.), и подвергался весьма частым изменениям, что знаменует собою переходную эпоху от типа всадника фридриховской кавалерии к типу универсального всадника, годного для употребления как на поле сражения, так и на театре военных действий.
Наполеон, начавший свою службу в артиллерии, не был знаком со всеми тонкостями кавалерийской "выучки" и потому не мог, подобно Фридриху Великому, непосредственно воздействовать на поднятие кавалерийского дела в деталях, чтобы довести выучку каждого отдельного всадника до той высокой степени, на которой стояли фридриховские кавалеристы.
Обстоятельство это, по всей вероятности, и должно было отразиться на том разнообразии, которое представляло собою состав и вооружение французской конницы.
Таким образом в эпоху Наполеона, путем чисто естественным, благодаря изменению прежних боевых порядков, кавалерия вступает в новый фазис своего развития - служба на театре военных действий.
Главный отличительный признак эпохи - употребление кавалерии в массах как на театре войны, так и на полях сражения.
В области тактических действий происходит еще один шаг к сближению с естественной конницей - массы наполеоновской кавалерии идут в атаку рысью - аллюр природной стратегической кавалерии, перебрасывающейся на театре войны на большие пространства (сравн. ниже мнение генерала фон Розенберга).
Чтобы закончить эту краткую историческую справку о развитии кавалерийского дела в эпоху Наполеона, обратимся теперь к тому, какая эволюция произошла в той же наполеоновской коннице с пикой.
Прежде всего заметим, что конница эта, во главе со своим великим полководцем , появляется на поприще всемирной исторической деятельности с одним только палашом (шпагой) и отчасти с саблей (гусары).
И только затем, по мере накопления боевого опыта, и в особенности, после столкновения с пиконосными частями, в наполеоновской коннице, подобно фридриховской, пытаются также восстановить престиж преимущественного, специально колющего оружия. Здесь интересно отметить тот факт, при каких именно обстоятельствах в первый раз введена была пика во французскую кавалерию. Интересно это тем более, что до сих пор во всех наиболее популярных исторических источниках нам приходилось читать, что первый уланский полк сформирован был Наполеоном из польской шляхты в 1807 г. в Варшаве. Подобная историческая справка наводила, разумеется, прежде всего на ту мысль, что первая пиконосная кавалерия армии Наполеона обязана своим появлением одному только подражанию, а отчасти пожалуй, и уважению к традициям лучшей, в то время, уланской польской конницы.
Между тем из брошюры г. Пузыревского: "Кавалерийская атака при Сомо-Сиерре, изданной автором в 1898 году, оказывается, что Наполеон, подобно всем другим великим полководцам, ничего не делал из одного только подражания, а напротив того, все что касается войны, он черпал из боевого опыта, оставаясь верным этому основному принципу и в вопросе пике. Оказывается, что в 1807 г. в Варшаве действительно был сформирован один легко-конный полк, но только вовсе не пиконосный, а сабельный. Пики же даны этому полку лишь в 1809 году, после сражения под Ваграмом, где эти chevaux legers'ы, только что перед тем создавшие себе незабвенную славу с саблями в руках, не постеснялись, в минуту надобности изменить своему, закрепленному боевым опытом, рубящему оружию, взявшись вместо него за первобытную пику, которою перевооружились тут же, на поле сражения.
Вот что поэтому поводу говорилось у г. Пузыревского:
"Во время произведенной свалки несколько человек вырвали пики у своих противников (австрийских улан) и так действовали ими удачно, что вызвали подражания у товарищей, постаравшихся завладеть тоже неприятельскими пиками".
"Вооруженные на новый лад шволежеры, вслед за тем поддержанные гвардейскими конными егерями, овладели 45-ю австрийскими пушками, разбили 4 полка неприятельской кавалерии и взяли в плен князя Ауерсперга." "Дать им пики, если они так умеют ими пользоваться", -сказал при этом Наполеон Бессьеру.
"Этот факт, объясняет г. Пузыревский, имел большое влияние на последующее вооружение французской кавалерии".
Насколько факт этот важен сам по себе, то для обширной истории собственно пики он должен иметь весьма важное значение.
Мы уже заметили, что когда-то славная австрийская конница, созданная во многом по азиатскому образцу, еще в ХVI веке характер своего прежнего (восточно-азиатского) вооружения начала мало по малу изменять на европейский лад (венгерский Stossdegen). Будучи прекрасною стратегическою конницей во времена Фридриха (служба на театре войны), она уже утрачивает свои прежние боевые традиции в сфере тактических действий; уланские полки хотя еще и остаются в составе австрийской конницы, но уже не столько из сознания их боевого превосходства, сколько по рутине, "по одной только привычке их видеть".
Фридрих по окончании Силезских войн (т. е. после столкновения с уланскими полками, а, следовательно, и наблюдения за тем, какое сильное моральное впечатление производит их первобытное оружие на его сильную духом кавалерию) хотя проектирует и даже заводит у себя пику, но уже не потому, чтобы она была для него (или его кавалерии) действительно, по прежнему, страшным оружием в руках австрийцев, а просто из-за того логического сознания, что оружие это действительно может быть с большею пользою для дела употребляемо в кавалерийском строю.
Но вот, наконец, наступает наполеоновская эпоха, происходит целый ряд сражений, в которых принимают участие и австрийские, когда-то славные, уланы, - и оканчивается все тем, что польские швольжеры выхватывают у них оружие и бьют их им же.
Правда что факт выхватывания пики у противника, сам по себе, нового ничего не представляет.
Мы видели, как находившиеся в римском войске галлы храбро схватывали длинные копья пареян и, стаскивали их даже на землю; знаем также, что швейцарец Арнольд, в битве при Земпахе (1386 г.), схватив целый ряд неподвижно-торчащих рыцарских копий и вонзив их себе в грудь, дал возможность своим боевым сотоварищам одержать полную победу над рыцарями (т. е победа над сомкнувшимся в неподвижную фалангу рыцарями, с их грозным оружием - пикою, стоила швейцарцам как бы потери одного только человека). При этом нужно заметить и то, что подобные факты, при известном их толковании, могут быть поставлены даже в упрек пике, как оружию весьма неудовлетворенному не только в одиночном, но и в массовом бою (сомкнутый строй ).
Но когда мы те же самые факты рассмотрим в связи с успешными боевыми действиями французских шво-лежеров только что выхваченными ими у противника пиками, а также припомним себе, с какою поспешностью взялись во время крестовых походов сарацины за прежнее, давно оставленное ими, оружие (пику), когда увидели в своей стране крестоносцев с копьями и как потом успешно они этим оружием действовали, - мы придем к тому, уже ранее высказанному нами убеждению, что пика, сама по себе, как продукт вечно подвижной, маневрирующей восточной конницы, есть оружие исключительно наступательное, которое, если и может быть грозным, всесокрушающим оружием кавалериста, то только лишь в этой именно сфере наступательных действий. Неотразимость колющего оружия становится тем сильнее, чем выше стоит в народе (а следовательно и в коннице) принцип активной духовной деятельности, когда же эта активная деятельность исходит из каких либо военно-нравственных побуждений, то в таком случае применение прицельно колющего оружия достигает известного совершенства не только в сфере стратегических действий, но и тактических.
И вот этим составным элементом (военно-нравственным и активно-духовным) сильны были составленные Наполеоном из лучшей польской шляхты, пользовавшиеся особенною благосклонностью Императора, полки.
Опираясь на преданность известной идеи (которая может быть, была совершенно ошибочна) и будучи загипнотизированы знаменем века (образ которого, может быть создан на основаниях совершенно ложных), сконцентрировав в себе "преданность", "самоотвержение" и прочие атрибуты, необходимые для того, чтобы служить лучшим орудием войны, явились они в наполеоновской коннице вполне образцовым материалом со стороны военно-нравственного элемента. В тоже время те же chevaux regers'ы, вдохновленные преданностью этой идее, проявили беззаветную наступательную энергию, стремительное движение вперед (аксессуары активной духовной энергии). Все это, в совокупности с военно-нравственным элементом, и дает в результат тип настоящего универсального воина - кавалериста. И только этот последний элемент, эти беззаветная наступательная энергия и стремительность, с которыми бросились польские шляхтичи на противника, нанося ему с места, один за одним, целый ряд прицельно-колющих ударов (не помышляя, очевидно, подобно прочей европейской коннице, об отбивах и парировании) - одни только они и могли быть причиною той, поистине поразительной победы, которую одержали chevaux legers с только что приобретенным ими оружием.
На это, конечно, нам могут возразить, что Ваграмскую победу едва ли возможно приписывать только что приобретенному оружию chevaux legers, имевших за собою и без того безусловное превосходство над противником в военно-нравственном отношении (что составляет главную причину их успеха). Совершенно верно. Против этого ничего и нельзя сказать. Но ведь, мы и не хотим этой победы приписывать исключительно оружию, а хотим сказать только то, что человек, в порывах истинно наступательного элемента, когда он забывает все и вся, стремясь лишь как можно быстрее пробиться к противнику и как можно скорее нанести удар, - инстинктивно хватается за оружие специально-колющее, которое, по верованию восточных народов, решает "судьбу" сражений.
Наконец, нужно сказать и то, что если бы мы в лице chevaux legers-ов видели только что сформированные милиции, народные ополчения и т. п. о которых один французский командир эскадрона говорит только что они, не умея владеть никаким оружием, охотнее предпочитают пику, а завидев это оружие у противника, боятся его, - мы могли объяснить себе эту перемену во время боя оружия тем, что они, испытав нечто вроде так называемого "морального" впечатления, поспешили взяться за это оружие лишь для того, чтобы, спрятавшись самим за острия пик, иметь на своей стороне нравственное преобладание. Но ведь, в том-то и дело, что chevaux legers, хотя и не так давно сформированные (в 1807 году), успели уже, однако, приобрести себе выдающуюся боевую славу в Испании (знаменитая блестящая атака при Сомо-Сиерре) с тем же палашом, с которым они выступили при Ваграме против австрийцев. Следовательно, chevaux legers-ы, умудренные боевым опытом, казалось бы, имели полное право отнестись к первобытному оружию австрийцев, по меньшей мере, с пренебрежением.
Между тем произошло обратное. Они инстинктивно, под вдохновением целого ряда активных боевых действий, повыхватывали быстро, один за другим, специально-колющее оружие противника и доказали, что для истинных кавалеристов, которые думают не о том, чтобы спрятать кисть руки за дужками своих палашей и парировать направляемые на них удары, а лишь о том, чтобы встретить и быстро покончить с противником, - владеть пикой гораздо легче и проще, чем шашкой, - настолько просто, что взял первую попавшуюся пику, - даже и у противника, если она ему не по душе - да и с Богом: меньше думай о себе, больше о противнике и всей свалке конец.
Говоря об этом факте, имевшем, как утверждает г. Пузыревский "большое влияние на последующее вооружение французской кавалерии", невольно приходит на мысль остроумное по этому поводу замечание г. Сухомлинова, высказанное им в одном месте, между прочим, вскользь, в таком виде: "Странно даже читать, замечает он, когда противник пики, придавая особенную важность отдельному случаю с уланом, говорит вместе с тем, о распоряжении Наполеона насчет вооружения пикою, как о чем-то случайном и необдуманном". Справедливость этого замечания вполне, как мы видим, оправдывается Ваграмским эпизодом и последовавшим вслед затем распоряжением Наполеона вооружить chevaux legers-в пикою. Следовательно, нам необходимо предположить, что Наполеон, этот великий полководец, дух которого не замыкался в какую либо одну, раз навсегда определенную форму, все делал обдуманно, сообразно с обстановкой и соответственно эпохе (выработка стратегической конницы).
Все эти положения подтверждаются как нельзя более только что вышедшею книгою г. Рембовского: Sources Documentaires.
Из этих "Документальных источников" истории полка наполеоновских шво-лежеров видно:
Во-первых, - пику в этом полку разрешено было ввести только по настоятельной просьбе самых шво-лежеров, которые подали об этом нечто вроде петиции (при чем офицеры также высказались за пику), и только по рассмотрении всех данных Император "охотно дал" свое согласие на перевооружение пикой.
Во вторых, с тех пор как шво-лежеры получили приказания взять пики, полковник Дотанкур был сильно озабочен воскресить старые традиции владения этим оружием. Он собрал все нужные справки между офицерами, унтер офицерами и рядовыми, которые служили в уланах, польских, русских и в казачьих войсках.
С помощью всех этих сведений и при посредстве личного участия в упражнениях пикою, которые проводились на плацу шво-лежерами, во время полковых учений и маневров, полковник Дотанкур составил инструкцию; она была рассмотрена военным министром и назначенной с этой целью комиссией, и явилась, под заглавием:"Reglement portant instruction sur l'exercice et les manoeuvres de la lance " Инструкция эта санкционирована была самим Императором.
В третьих, по введении пики Император очень интересовался уменьем шво-лежеров владеть этим новым оружием, с каковою целью делает им ряд смотров.
Следовательно в 1811 году, когда, в виду предстоящего похода на Россию, Наполеон решил сформировать 9 пиконосных полков, ему было уже обстоятельно известно как употребление пики и действие ею, так ровно и значение ее для современной конницы.
Весьма интересно отметить здесь этот факт, что в начале в 1809 г., пика введена была, согласно старому польскому обычаю, только в одну первую шеренгу, называемую когда-то towarzysz. Люди же второй шеренги имели карабины.
В 1811 году, когда решено было сформировать уланские полки с пиками в обеих шеренгах и сверх того снабдить их мушкетами, саблями и парою пистолетов, собрана была коммиссия для окончательного решения этого вопроса.
Голоса комиссии разделились. Между членами ее нашлось много таких, которые были против вооружения пиконосных частей мушкетами; они высказали, что "прибавление к вооружению всякого улана мушкета чрезвычайно отяжелит его; принятие этого оружия вызвало бы уменьшение быстроты и живости - главного качества кавалерии".
Продолжение следует.
Для Украины:
подписной индекс 06540.
Близкое и далекое зарубежье:
почтой...
|
|
