Фон Винклер в своей "Истории Оружия" говорит, что древние германцы, обладая большой физической силой, употребляли еще в прежние времена, по большей части, оружие массивное. "Оружие римлянина, - говорит он, - казалось германцу игрушкой; ему больше подходила тяжелая палица, топор, меч с длинным клинком и копье, вес которого чувствовался бы в могучих руках". Согласно древнейшим немецким сказаниям представителем первобытного германского оружия служил железный молот, а потом, впоследствии, - меч. Далее выясняется, что у франков были сперва в большом употреблении короткие копья (фрамея и ангон - род римского пилума), но потом, с развитием значения кавалерии, "увеличивается и значение копья, принесенного народами, пришедшими с Востока в V столетии, и его значение как оружия для первого нападения растет с необыкновенной быстротой".
"Длинный щит, - продолжает далее г. фон Винклер, - несмотря на свое неудобство, и для конного воина не мог быть отменен вследствие несовершенства военного платья; полукруглый, редко остроконечный шлем надевается поверх шейного прикрытия (нашейника); мешковидный панцирь спускается почти до колен. Такое вооружение впервые появляется в сражении при Мерзебурге (933 г.), и неожиданный успех, который оно имело, несмотря на то, что неприятельское войско было в восточном вооружении (без щитов) и сражалось по системе восточных народов, привел к убеждению в непобедимости тяжелой кавалерии". Мы знаем, что таких побед, как Мерзебургская, одержано было западно-европейской конницей несколько, и вот они-то именно (эти победы), как непосредственные свидетели боевого опыта и были причиной того жалкого состояния военного искусства, которое свело впоследствии значения холодного оружия на нет. По крайней мере, тот же фон Винклер говорит: "И это представление, сделавшееся вскоре всеобщим, не могли совершенно уничтожить даже тяжелые уроки крестовых походов".
Далее видно, что с XI по XIV и даже XV веков включительно, несмотря на сильное развитие доспехов, европейские всадники все еще употребляют различной формы щиты (весьма положительное указание на существование у франков исключительно фехтовального способа употребления оружия). "Копье, - говорит автор, - до начала ХІІІ века управляется еще незащищенной рукой, меч, по обычаю восточных народов, вынимается только тогда, когда уже прорвана неприятельская линия". Следовательно, меч этот, употребляемый по восточному образцу, - оружие второстепенное, эмблема магометова "рая".
Считаем также не лишним остановиться здесь и на том, каким образом отзывается автор о характере развития и падения европейских турниров.
"На песчаных равнинах Палестины, - говорит он, - возникли между разными племенами и европейскими рыцарями турниры, которые происходили между целыми отрядами или отдельными личностями. Причина возникновения турниров лежит не в стремлении приобрести большой навык в умении управлять оружием, а в соперничестве собравшихся здесь различных национальных партий, из которых каждая стремится доказать свою военную опытность и превосходство над другими" (т.е. иными словами, все сводилось к пустой забаве).
Далее, говоря о развитии в рыцарской среде чрезвычайного разнообразия в снаряжении и вооружении (XIV в.), автор высказывает только что намеченную им мысль еще с большей ясностью, он говорит: "Различие это придает турниру совершенно своеобразную окраску, он теряет свой серьезный первоначальный смысл и незаметно становится бессодержательной игрой, для которой были установлены известные правила и которая не имела никакой связи с военным делом. Лишенный всякого серьезного основания, турнир идет дорогой всех праздных забав".
Посмотрим теперь, к чему привели рыцарей все эти забавы и во что они обратили копье - тогдашнее их первостепенное ударное оружие, вызванное у них к боевой жизнедеятельности, к сожалению, на короткое лишь время восточными кочевыми племенами.
На всех устраиваемых рыцарями турнирах каждый из них, стремясь к тому, чтобы упрочнить свое личное значение, которое во многом зависело от успеха в состязаниях на копьях, "хотел быть не только героем, но и совершенно неуязвимым". Отсюда, как мы уже говорили и раньше, помимо увеличения прочности доспехов, увеличивается и вес оружия. "Древко копья стало делаться толще, меч тяжелее".
Ввиду того, что поперечные удары сравнительно легким рубящим оружием не могли быть вполне действенны против сплошных доспехов, в XIV ст. стали употреблять мечи двуручные, очень тяжелые (оружие специально-рубящее) и боевые топоры с широким железком, кончающимся наверху острием для того, чтобы можно было наносить уколы (оружие рубяще-колющее).
Копье - всегда длинное и тяжелое. "Направляя удар, копье не держали еще тогда подмышкой, что не могло дать такой верности удара; тогда древко держали на высоте ноги, в горизонтальном положении, выпуская вперед около четверти всей длины на высоте загривка лошади, чтобы удар пришелся в живот противника. Но, - продолжает далее автор, - действовать таким длинным (до 5 м) и тяжелым копьем было нелегко, для этого требовалась не совсем обыкновенная сила и ловкость, а также продолжительная практика в управлении лошадью и оружием".
Так обстояло дело с копьем с одной стороны, т.е. со стороны нанесения им удара противнику.
Но этого мало. Разница между колющим оружием Востока и колющим оружием Запада состояла на этот раз (т.е. в рыцарскую эпоху) не в одном только способе действия им, но и во внешних признаках.
Тот же фон Винклер, говоря о вооружении рыцарей XV века, замечает: "Настоящим оружием конного воина было копье, которое служило ему на войне, на турнирах и боях на копьях; железко копья делалось длинное, с заостренными как у кинжала гранями". C конца ХІІІ столетия на некотором расстоянии от конца стали делать железный щитик, образующий очень наклонный конус, основание которого предохраняло кисть и руку. Далее, говорит автор, "для избежания удара щитка в руку, на верху рукоятки прикрепляли ряд стальных пластин, которые уменьшали силу сотрясения, оседая на крюк нагрудника. Кольцо из пластинок делалось для того, чтобы древко копья не скользило в руке в момент удара, перенося напряжение на самый крюк и, следовательно, на верхнюю часть туловища. Для этого в XV веке крюк нагрудника покрывался мягким деревом или свинцом; острия стальных пластинок отпечатывались на этой покрышке, и дерево составляло, таким образом, одно целое с крюком".
Данные эти убеждают нас в том, что уже к началу ХІІІ века рыцарское копье, привешенное на крюк нагрудника, распадается на две главные части: одна - передняя -собственно оружие с железком на конце в виде кинжала (вместо простого наконечника), другая, - расположенная позади крюка, - служит лишь рукояткой для этого оружия. Кольцо из пластинок, делавшееся для того, чтобы древко копья не скользило в руке, ближе всего напоминает собой те кольцеобразные выступы (металлические чашечки или пластинки), которые мы встречаем у всех мечей, начиная с древнейших типов.
И, наконец, наклонный конус, служащий для предохранения кисти руки от боковых (при фехтовании) ударов, может быть рассматриваем как видоизмененное применение рыцарского щита, который, с развитием предохранительного вооружения, оказался нужным лишь для предохранения правой руки. Насколько нам известно, подобного приспособления ни в мечах ни в копьях не только кочевых, но и в оседлых народов предшествующей эпохи мы не видим, а потому честь этого изобретения мы должны приписать рыцарям, посвятивших себя в течение целых веков развитию фехтовального искусства.
Отсюда мы заключаем, что очерченный выше тип колющего фехтовально-оборонительного оружия не есть плод единичного измышления и введен в употребление не отдельными какими-то лицами, любителями рыцарского joute, а составляет достояние целой эпохи; это есть осязательный результат деятельности, результат исторической жизни европейских народов, попавших волей судеб на ложный путь в отношении образования и развития у них военно-конного дела. Путь этот, которым они шли в течение нескольких веков, завел их слишком далеко для того, чтобы они скоро могли пробить себе настоящую дорогу. Понадобились опять целые века, целый ряд великих полководцев, чтобы двинуться вперед, наверстать потерянное.
Возвращаясь еще раз к очерченному нами типу колющего и притом главного боевого оружия рыцарей, мы должны поставить себе такой вопрос: когда, с введением и усовершенствованием огнестрельного оружия, рыцари вынуждены были расстаться навсегда со своими доспехами, и потому прежнее их тяжелое и длинное копье (предназначаемое главным образом для пробивания доспехов) сделалось в тогдашнем виде негодным. К какому, спрашивается, типу холодного оружия могли перейти рыцари, освобождаясь от своих кольчуг и лат и взявшись за мушкеты и карабины? Могли ли они взяться за легкое специально-колющее оружие восточного образца, т.е. оружие, не имеющее никаких особых приспособлений? Нет - не могли, потому что им в то время совершенно не были известны приемы колющего оружия Востока (прицельный удар).
Им нужно было оружие, у которого имелась бы рукоятка, упор для руки и закрытие кисти и которым они могли бы фехтовать, а вместе с тем, и колоть. Другими словами, - такое оружие, которое, подобно типу выработанного ими копья, отвечая вековым их традициям, не имело бы, вместе с тем, и присущих прежнему оружию недостатков (чрезмерная тяжесть и длина).
Таким именно оружием и была шпага - с рукояткой, упором для руки и дужкой (garde) для закрытия кисти.
Появление шпаги составляло безусловный прогресс в развитии истинно-кавалерийского духа в западно-европейской коннице; но проведение и этого, как бы вполне естественного для западной конницы оружия, потребовало немало времени, чтобы выработать из него действительное традиционное оружие кавалерии.
Прежде всего, шпаги появились, по-видимому, в пехоте (естественном роде войск Западной Европы) и притом, при посредстве той же самой метаморфозы, какая нами была только что описана. Дело в том, что для употребления того же самого рыцарского копья в пешем строю оно только укорачивалось обрезанием древка, а следовательно, по типу своему, оставалось тоже самое.
Впрочем, тот же фон Винклер говорит, что иногда в пешем строю употребляли "короткие копья" (dardes), особенно при атаках укреплений и брешей. "Такие копья, - говорит автор, - были у пехотинцев, они не превышают 7 футов длины и не имеют щитка для защиты, а только иногда снабжаются двумя маленькими валиками, чтобы было удобнее держать оружие в руке". Это последнее указание (короткая пика без щитка, но с упором для руки) наводит на мысль, что вероятно в пехоте и появились первоначально шпаги без дужек.
В истории Маркова мы впервые встречаем "длинные шпаги" в конце ХІІІ века у французских пеших стрелков. Были ли эти шпаги с дужкой или без дужки указаний не имеется. Но, в данном случае, обстоятельство это и не имеет для нас, собственно, сколько-нибудь важного значения; несомненно только то, что всеми вообще рыцарскими копьями действовали обыкновенно из-за щитов, т.е. употребляли их фехтовально. В особенности важно иметь в виду, что рыцарская конница как в конном, так равно и в пешем строю употребляла, обыкновенно, одно и тоже копье выработанного ею (выше описанного) типа, и что, впоследствии, в самой коннице мы не встречаем другой шпаги, как только - со всеми теми типичными особенностями, которые имеются в рыцарском копье переходного типа, т.е. с рукояткой, валиком (металлическая чашечка) и дужкой (garde).
В XIV столетии (по Маркову) появляются "длинные шпаги" во французской и английской кавалерии, а от них это оружие переходит к испанцам. Сперва вводятся шпаги в незначительном числе (у большинства оставались еще меч и прежнего типа копье), и только с XVI века начинается преобладание в коннице шпаги (рейтары и карабинеры).
"С вооружением всех рейтаров огнестрельным оружием, - говорит Марков, - тяжелую конницу или копейщиков составляли уже только жандармы; испанские копейщики, албанцы и, первое время, немецкие кирасиры. Название джинетов или женетеров как в Испании, так и во Франции, исчезает". С копьями осталась вообще, можно сказать, только дворянская конница, так как она имела возможность, путем постоянных упражнений на турнирах, наиболее других приспособиться к окружающей ее среде. С выделением конных стрелков из ордонансовых рот и кирасир из рейтарских, следы рыцарского элемента в легкой коннице практически исчезли.
Но и в тяжелой коннице элемент этот продержался недолго. Кирасиры, в скором времени, по отделении от легкой конницы, бросили пики и, вооружившись огнестрельным оружием, перешли к шпагам (палашам). Тоже самое произошло и с французскими жандармами. О них Марков говорит: "Неспособные, по тяжести вооружения, к быстрым передвижениям, жандармы часто оказывались совершенно беззащитными, и кончилось тем, что они бросили свои пики и щиты и вооружились огнестрельным оружием", остановившись, как мы уже сказали, из холодного оружия - на шпагах.
Интересно так же привести здесь историческую справку относительно того, как окончили свое существование испанские копейщики, которые, находясь бок о бок с албанцами (природной конницей), употребляли по-видимому копье также по азиатскому образцу и считались, бесспорно, до самой смерти герцога Александра Пармского лучшей конницей в Европе. Вот что пишет о них Гойер, обрисовывая тяжелое их положение после гибели испанской "непобедимой армады". "Оставшиеся на службе копейщики, число которых с каждым днем уменьшалось, не имели возможности приобретать себе надлежащих качеств лошадей, так как для боя конями надо, чтобы они были легкими и хорошо выезжены. Но чтобы не оставаться в полном бездействии, испанцы принуждены были, отбросив пики, вооружиться пистолетами, сесть на грузных лошадей, производя свои передвижения только шагом или рысью".
Заканчивая эту реорганизацию копейщиков, тот же Гойер говорит: "Так кончила свое поприще превосходная испанская конница", т.е. кончила потому, что не хватило легкого типа лошадей, а главное - таких людей, как Александр Пармский, которые могли бы поддержать угасающие в ней традиции восточной конницы (в смысле, конечно, подвижности и способа владения копьем).
Подобным же образом кончили свое существование албанцы - наемная конница итальянцев - превосходная стратегическая кавалерия. Кончили его также: нидерландская конница и венгерская. Последняя до половины XVI ст. (по Денисону - до конца ХV века) была вооружена длинными, без всяких рыцарских приспособлений пиками, прямыми мечами и кривыми саблями. В конце же XVI века, по примеру рыцарской кавалерии, у них появляются также длинные шпаги (stossdegen), которые мало-помалу вытесняют собою пику.
Следя за этим постепенным, как бы неизбежным и вполне естественным падением последних отдаленных потомков восточной конницы, невольно приходит мысль о "естественном подборе" Дарвина. Европейская конница, пройдя многовековой исторический путь совершенно в ином направлении, не имеющим ничего общего с азиатской, должна была, прежде всего, сделать сортировку всем входящим в ее состав элементам, отделить и изолировать из них те, которые принадлежат ей по праву (т.е. составляют продукт ее природных свойств), и выбросить те, которые, попав в ее среду случайно, вследствие тех или других исторических причин, не успели приспособиться к окружающей их обстановке. И только затем (уже по окончании естественного подбора) конница эта могла идти, хотя и медленным, но зато верным и неуклонным (т.е. вполне естественным) путем к выполнению своей исторической задачи.
Нидерландская конница заслуживает еще внимания в том отношении, что в ней впервые (по имеющимся у нас источникам) появляется палаш. Оружие это, подобно шпаге, является также исключительною принадлежностью Запада, а потому обстоятельства, при которых оно введено в конницу, для нас небезынтересны.
Во второй половине XVI столетия нидерландская конница состояла частью из немецких рейтаров, вооруженных шпагами и пистолетами, частью (несколько рот) из конных копейщиков. В виду того, что содержание копейщиков, из-за трудности доставать для них легкого типа лошадей, было дорого, а также потому, как говорит г. Пузыревский, что "для действия такой кавалерии (т.е. тяжелых лошадей) требуется открытая, непересеченная местность и твердая почва", а театр военных действий в Нидерландах представлял местность пересеченную, Мориц вместо копейщиков организовал более легких кирасир, предохранительное оружие которых состояло из кирасы, а вооружение из пистолета и палаша, годного как для рубки, так и для уколов.
Судя по этому переходу от пики к палашу, а также принимая во внимание, что рукоятка последнего (согласно имеющимся у нас под рукой данным) всегда была снабжена дужкой (garde), мы должны прийти к тому вероятному заключению, что палаш является видоизменением не одного только меча, как это обыкновенно принято считать, но и копья. Причем надо полагать, что оружие это, как отвечающее весьма традиционным признакам рыцарского копья и, в тоже время, будучи приспособлено к тому, чтобы им рубить, представляет собою видоизменение, прежде всего, рыцарского копья, а потом уже - меча.
Следовательно, палаш, по всей справедливости, надлежит признать лишь вторым (после шпаги) видоизменением рыцарского традиционного копья, с приданием к нему основных свойств меча; ближе склонятся к типу пики (укол), чем к мечу (удар).
Итак, европейская конница, выбитая из своей колеи своей вековой неподвижностью, историческими эволюциями (возрождение пехоты и усовершенствование огнестрельного оружия), взялась за шпаги и палаши вовсе не потому, что с развитием огнестрельного оружия всякая вообще пика (не исключая и азиатского образца) явилась, якобы, помехою в коннице, а единственною причиною была та, что собственно рыцарское копье, за исчезновением рыцарских доспехов, действительно не отвечало больше своему назначению и, следовательно, должно было во что либо видоизмениться.
Этим-то видоизменением и надлежит, по нашему разумению, считать упомянутые выше два вида холодного оружия - шпагу и палаш: давая возможность сохранить традиционный (фехтовально-оборонительный) способ употребления в деле оружия, соединенный с колющим ударом, оба эти вида способствовали, вместе с тем, и большей подвижности всадника, а, следовательно, и большему развитию истинно кавалерийского духа, намеченного теорией Макиавелли.
Собственно, с точки зрения исторических эволюций специально-колющего оружия подобное видоизменение рыцарской пики в короткое оружие фехтовального образца является в данную эпоху вполне естественным. Дело в том, что европейские народы того времени, по выражению Шиллера "воспрянувшие духом", и потому переживавшие в сфере развития военного искусства элемент наступательных действий, не могли разумеется, оставить у себя длинное колющее оружие, которое, как это мы видели при обзоре народов древнего периода, отвечало лишь исключительно оборонительному образу действий.
Это - с одной стороны. С другой - не могли они, европейские народы, как принадлежащие по своему происхождению к типу оседлых племен, сразу взяться за специально-колющее оружие восточного образца.
Им необходимо было приступить к самостоятельной выработке типа холодного оружия, которое могло бы быть применимо в этой новой фазе их военно-исторического развития (относительная подвижность в сфере кавалерийских действий), а для этого им и нужно было начать с короткого колющего оружия.
Но оружие это с самого начала не было употреблено ими по его прямому назначению: усердно придерживаясь традиций своих рыцарских предков, они долгое время продолжали еще фехтовать им вместо того, чтобы учиться колоть, т. е. делали пока вовсе не то, что делали своими дротиками (пиками) нумипейские народы того времени (дийцы, скифы и пр.), и даже не то, что делали ими пешие римляне в период наилучшего состояния у них военного искусства (пилум и меч в эпоху Ю. Цезаря).
Все эти соображения вполне, по-видимому, подтверждаются и последующею эпохою Густава Адольфа, составляющей, как известно, после рыцарского периода совершенно новую грань в развитии военного искусства на Западе.
Этот великий полководец, готовясь к неравной но решительной борьбе на германской территории, принимается, прежде всего, за преобразование кавалерии в духе развития в ней возможно большей подвижности (противоположность рыцарскому образу действий). И начинает это свое преобразование с того, что, сократив до минимума снаряжения всадника, он упраздняет в своей коннице, не исключая и тяжелой (кирасир), решительно все пики и дает своим всадникам шпаги.
Нам кажется, что едва ли возможно объяснить себе столь категорический отказ великого полководца от пики чем либо иным, если только не тем, что, задавшись целью поразить своего противника быстротою передвижений, соединенных с ударом, ему необходимо было повернуть этот вопрос круто и пресечь накопившееся за время рыцарства зло в самом корне, дабы в его кавалеристах, обновленных новою школою, ничто не могло напоминать прежних - еще не совсем забытых, закованных с ног до головы в железную броню всадников.
Нужно было разом все пересоздать, установить всю машину наново. И вот, подобно тому, как Петр Великий начинает вводить европейскую цивилизацию запрещения носить бороды - что, без сомнения, в свое время имело определенный смысл, так Густав Адольф начинает преобразование своей кавалерии с безусловного изъятия из вооружения всадника пики как оружия, имеющего непосредственную связь с традициями рыцарской неподвижной кавалерии. Но, как в настоящее время смешно было бы, ссылаясь на авторитет Великого Преобразователя России, утверждать, что борода действительно является признаком некультурности человека, так не совсем, казалось бы, сообразным, ставя в образец военное искусство Густава Адольфа, уверять, что с того времени всякая вообще пика, как специально-колющее оружие, потеряла свое когда-то первенствующее значение для всех вообще конниц.
Между тем, в последствии нам придется заметить, что в этом последнем смысле ссылается на Густава Адольфа один из наших видных военных писателей. Насколько он в этом отношении прав, постараемся выяснить в своем месте. А теперь пойдем в нашем историческом очерке дальше.
Прежде всего, заметим то обстоятельство, что по примеру Густава Адольфа, прославившегося неоднократными успехами своей конницы, последние остатки западно-европейской пики начали быстро исчезать повсеместно.
Мы не видим ее ни во французской коннице времен Конде, Тюрреня и Люксенбугра, ни в немецкой времен Монтекукули. Исключением в этом отношении является разве только одна английская конница. В начале XVII столетия в ней хоть и введены были драгуны, но в сороковых годах того же столетия, во времена Кромвеля, когда по быстроте и живости атак английская конница считалась лучшей в Европе, в ней появляются снова копейщики. В лице их пика, употребляемая видимо по восточному образцу, как бы на мгновение оживает; но вслед затем, едва пережив своего вдохновенного вождя (Кромвеля), она быстро в своем значении падает и, наконец, совсем исчезает. Словом, со времен Густава пика гоняется из состава вооружения всадника, являясь как бы темным пятном на страницах истории европейской конницы.
Правда, один из военных авторитетов того времени, австрийский генерал Монтекукули, в своих Principes de l'Art Militare высказывается за пику, на что, между прочим, указывают и многие из защитников пики, ссылаясь на авторитет названного выше генерала.
Но если только защитники эти имели в виду пику современного нам образца (т.е. восточного, а не рыцарского типа), то напрасно они (так, по крайней мере, нам кажется) утруждали себя этим указанием, так как пика, за которую стоит Монтекукули, ничего, по-видимому, общего не имеет с той пикой, которая отмечает лучшие страницы истории естественных конниц и о введении которой идет разговор в настоящее время.
Генерал Монтекукули отзывается об этом оружии с чисто рыцарским прямодушием и откровенностью. Начав свой весьма краткий обзор пики с древних македонян и римлян, он говорит, что мы до сих пор еще, т.е. по введении огнестрельного оружия, не перестаем подражать древним в выборе наступательного оружия. К числу этого "наступательного" оружия он относит и пику, называя ее несколько далее даже "царицей холодного оружия" как для кавалерии, так и для пехоты.
На этом-то мнении Монтекукули сторонники пики и основывают свои доводы.
Между тем, мнение его по этому предмету на этом не останавливается. Несмотря на приведенный выше громкий и пышный титул - "царица холодного оружия", - пожалованный пике самим же автором, он тут же заявляет и свое "но", говоря, что "трудность употребления этого оружия в деле, невозможность всегда пользоваться им, заставила нас оставить его. В самом деле, - продолжает он далее, - если лошади нехорошо выезжанные или мало годные к употреблению, а люди, долженствующие быть закованными с ног до головы в доспехи, нуждаются в прислуге и прочих удобствах, если грунт не твердый, а местность не совсем ровная, с канавами и рытвинами, затрудняющими движение в карьер, - пика очень часто становится бесполезной".
Очевидно, что во всех этих тонко предусмотренных условиях употребления пики, лежит снова чисто рыцарский взгляд на кавалерию, не имеющий ничего общего с тем специально-колющим оружием, которое в современной ему восточной коннице действительно было "царицей"; отсюда-то, очевидно, из восточной конницы Монтекукули и позаимствовал это название: ведь нельзя же, в самом деле, допустить, чтобы он дал это громкое название такому оружию, которое требовало, по его же собственному мнению, столь исключительных условий боевой обстановки для его употребления.
И действительно, мы знаем, что восточная конница в соблюдении подобных условий не нуждалась и делала свои славные дела на всякой местности и на всяком (относительно, конечно) грунте и без всякой поддержки со стороны кирасир. Следовательно, этот авторитет, по совершенно справедливому указанию противников пики, положительно к нам не подходящ, так как он имеет отношение лишь к рыцарской пике; у нас же идет речь об обыкновенном специально-колющем оружии восточного образца.
Между тем, европейские конницы, вооружившись вместо пик шпагами, последовали примеру Густава Адольфа только по внешности, не уловив той духовной энергии, с которой он посылал свои кавалерийские части в атаку, а потому и это, принятое ими, облегченное колющее оружие (шпага, палаш) не сразу могло искоренить существовавшие тогда в отношении употребления конницы предрассудки (за исключением, впрочем, тех случаев, когда во главе конниц являются такие знаменитые вожди, как Кромвель, Тюррень и т.п.). И долго еще европейская кавалерия, колеблясь то в одну сторону (холодное оружие и подвижность), то - в другую (увлечение стрельбы с коня), никак не может попасть на настоящий свой путь.
В начале XVIII столетия наиболее сильные толчки к надлежащему употреблению кавалерии в бою дают: русский Император Петр І, Великий, шведский король Карл XII и, наконец, Маршал Саксонский (последний, впрочем, дает этому делу толчок более в качестве писателя, чем - полководца).
Так, например, мы совершенно не видим в составе его конницы так называемой тяжелой кавалерии (кирасир), которая была введена в русской коннице лишь впоследствии, при Анне Иоановне (1731 г.). При сформировании гусарских полков (число коих было различно - от 1 до 6) хотя и приняты были за образец венгерские легкие войска, но нашим гусарам вместо венгерской Stossdegen была присвоена пика сначала на весь состав (1709 г.), а потом (1720 г.) - на две трети его.
Таким образом, гусарские полки (вместе с прочими легкоконными полками украинской ландмилиции) как по их составу (сербы, молдаване, валахи и венгерцы), так и по вооружению (пики), скорее всего, могли напоминать собою иррегулярные наши войска, чем европейские (регулярные) части. Вся прочая регулярная кавалерия была драгунского типа, т.е. создана исключительно по образцу европейской конницы.
Драгуны были вооружены мушкетами, длинными прямыми шпагами или палашами и пистолетами. Остальная, затем петровская конница, по составу своему самая многочисленная (около 2/3 всего состава), состояла из иррегулярных частей, в которые входили казаки: донские, малороссийские, волжские, терские, гребенские и др. Всего иррегулярных всадников было около 125 тысяч (одних донских казаков около 20 тысяч), тогда как регулярной кавалерии, круглым числом, было всего не более 55 тысяч. Громадное большинство частей иррегулярной кавалерии было вооружено пиками, мушкетами (или даже штуцерами) и саблями.
О том, что наша казачья пика, по способу действия ее, принадлежит к восточному типу, мы скажем в своем месте, а пока заметим только, что казаки со своею пикою еще в те времена действовали, как известно вполне успешно, не разбирая ни местности, ни грунта и без всякой поддержки со стороны кирасир. Словом, употребление этого оружия происходило у нас именно вне тех условий, без выполнения которых немецкий авторитет (Монтекукули) признает у себя за пикою не только бесполезность, но даже вред. Стало быть, во всяком случае, наша казачья пика, уже по одним этим признакам, более походит на ту, которую Монтекукули называет la reine des armes, чем на такую, которая признается им, при отсутствии известных условий, "излишнею".
Итак, русская конница петровских времен, выступая во главе со своим Великим Преобразователем, на великое историческое поприще, взамен бесконечно разнообразных видов европейской кавалерии, состояла, собственно говоря, только из двух главных родов: драгун, вооруженных мушкетами, шпагами или палашами, и казаков, вооруженных пиками, мушкетами и саблями.
Здесь мы позволим себе обратить внимание на то, что такое собственно "драгуны" и почему именно гений Петра Великого остановился на этом, а не каком либо другом роде европейской кавалерии.
Драгуны - как в первобытный период их появления (часть пехоты, посаженная в известных случаях на коней), так и в последующие времена (кавалерия, приспособленная по преимуществу к ведению боя в пешем строю) есть, безусловно, продукт оседлых народов, сильных своим естественным пешим строем. Отдаленные типы драгунской конницы встречаем мы с незапамятных времен у ассирийцев, вавилонян, впоследствии у греков и римлян.
Александр Македонский для поддержки своей конницы, - в предположении, что она может наткнуться на сильного противника, - сажал часть своей пехоты на коней. Впоследствии он учредил димахосов - род конницы, обученной действовать в пешем строю. Но с исторической точки зрения или вернее с точки зрения развития конницы оседлых народов, определение это едва ли можно считать верным. Дело в том, что оседлые народы, соединившиеся в более или менее значительные политические центры, уже по природе своей являются не столько кавалеристами, сколько пехотинцами. Следовательно, если они и создают у себя таких всадников, которые в случае надобности могли спешиваться, то последних нельзя еще назвать кавалеристами в строгом смысле этого слова. Это скорее - пехотинцы, обученные действовать по конному.
Поэтому, казалось бы, в отношении таких всадников правильнее было бы сказать, что это - род пехоты, обученной действовать в конном строю.
Подобная пехота встречается и у Аннибала (кельтиберы) и у римлян (дезульторы).
В средние века во время крестовых походов, когда рыцарям пришлось встретиться с более разнообразной боевой обстановкой, начинают спешиваться и европейские всадники, сражавшиеся прежде исключительно на коне.
Спешивание это является настолько существенным историческим актом в жизни европейских народов, что оно дает толчок надлежащему развитию военного искусства на Западе и способствует возрождению там естественного рода оружия (пехоты). Наконец, та же конная пехота (т.е. такое войско, которое производит свои быстрые налеты на конях, в бою же действует пешком) появляется во второй половине XVI века во Франции, при Франциске I, который в 1530 году отдал приказ, повелевающий всех пеших стрелков посадить на коней.
Вскоре стрелки эти, вместо имеющихся у них в то время луков, получили огнестрельное оружие, и с тех пор, вероятно, удержалось за ними название "драгуны" (если только происхождение этого слова от мифологического дракона, изрыгающего из пасти своей пламя, - считать правильным).
Вольтер в своем сочинении говорит: "Происхождение слова драгун следует искать в том, что при маршале Бриссаке, учредившем этот корпус в пьемонтскую компанию, на штандартах названных войск имелось изображение дракона".
У генерала Пузыревского также имеется указание на то, что "драгуны сперва назывались конными аркебузирами, впоследствии знамя (изображавшее дракона) дало название солдатам".
Отсюда как название драгун, так и тип драгунской конницы распространились во все государства Европы.
Таким образом, драгунская конница по своему происхождению, назначению, названию и, наконец, по сущности своего вооружения (главное оружие - мушкет, впоследствии винтовка) есть, прежде всего, представитель огнестрельного оружия в пешем строю; в частности же, конница эта была обучена (и чем дальше, тем лучше) действию, в случае надобности, и в конном строю с нанесением ударов холодным оружием. Мы знаем, что в последствии, с развитием в этой "конной пехоте" кавалерийского духа, она приобретает все больше и больше значение и, наконец, становится исключительным универсальным родом оружия оседлых народов, как способная действовать одинаково (или почти одинаково) как в пешем, так и в конном строю, на местности пересеченной и ровной.
На этом универсальном в то время оружии Петр Великий и остановился.
Правда, что драгуны как по сложности своего вооружения (мушкет, пистолет, шпага или палаш, иногда топор), так и по духу их обучения (действие в спешенном строю), далеко уступали так называемой легкой коннице в сторожевой службе, разведывании, нечаянных нападениях и тому подобных действиях, требующих большей подвижности и, следовательно, большого проявления чисто кавалерийского духа. Но Петр I, имея в виду, с одной стороны, что ему придется вести войну на Западе (со шведами), театром которой будет служит местность по большей части пересеченная, требующая действий пехоты или же конницы в пешем строю, с другой, - принимая во внимание, что для службы, собственно на театре войны, он располагает многочисленной природной конницей в лице казаков, - останавливается совершенно рационально (сообразуясь как с современной ему исторической эпохой, так и с прочими обстоятельствами) на драгунах.
Мы назвали драгун универсальной конницей оседлых народов, т.е., другими словами, конницей природной пехоты или, что то же самое - "конной пехотой". Название это дано нами драгунам в отличии их от универсальной конницы кочевых племен, т.е. конницы природных кавалеристов или, другими словами, настоящей универсальной конницы.
Различие этих двух конниц, независимо от различия их по происхождению (одна - продукт оседлых народов, а другая - кочевых племен), выражается в следующем.
Отличительным признаком драгунской конницы является, во-первых, то обстоятельство, что она, из числа холодного вооружения, считает обыкновенно главным тот род рубящего или колющего оружия (палаш, шашка, шпага), которое представляет собой видоизменение рыцарской пики (дужка для защиты кисти руки). Казаки же (универсальная конница кочевых племен) преимущественным своим оружием считают обыкновенно специально-колющее - пику, употребляемую ими в дело прицельно, без всяких особых приспособлений. Тоже самое нужно сказать и о казачьей сабле или шашке, служащей, как мы уже не раз говорили, в естественной коннице лишь дополнительным холодным оружием, нужным в известные только минуты; сабля эта (шашка), если только она настоящая казачья, и притом действительно боевая (а не парадная или почетная) всегда бывает без дужки, т.е. оружие это к фехтованию, очевидно, не приспособлено.
Вторым отличительным признаком драгунской кавалерии нужно считать то обстоятельство, что она огнестрельное свое оружие, с более или менее вероятным успехом, как в смысле действенности огня, так и нравственного его воздействия, может употреблять только в пешем строю. Тогда как казаки, благодаря своим природным, наследственным способностям владеть огнем, с успехом употребляют огнестрельное оружие не только в пешем, но и в конном строю.
Особенно выдающегося совершенства в этом последнем отношении (стрельба с коня) достигается той естественной конницей, которая поставлена историческим ходом событий в особые условия, благоприятствующие развитию стремительных атак с преимущественным ее оружием - пикою (местность пересеченная, горно-лесистая - наши, напр., кавказские казаки, горцы и т.п.).
В этом последнем случае употребление в естественной коннице огнестрельного оружия, достигая весьма выдающихся результатов, как в смысле действенности огня, так и нравственного потрясения противника, вытесняет собою мало-помалу господствующее казачье оружие - пику и выдвигает на первый план мушкет (ружье); вспомогательным же, - по-прежнему, остается казачья шашка.
Наконец, нужно обратить внимание и на то, что все лучшие естественные конницы и, в особенности наши казаки, всякий раз, в случае действительной надобности, прибегали к спешиванию.
Обстоятельство это весьма важно в смысле исторического значения этих конниц, так как оно отличает казачью конницу от всех прочих европейских пиконосных всадников, которые не только не спешивались, но даже не имели обычно огнестрельного оружия.
Интересен тот факт, что на Западе долгое время пики противостовляли огнестрельному оружию. Мы, например, видим, что все пикинеры, копейщики (впоследствии уланы) и венгерские гусары (последние даже после того, когда уже оставили свою когда-то традиционную пику) огнестрельного оружия не имели (за исключением разве, - да и то не всегда, - пистолета для личной самообороны).
Точно также и Петр Великий, приступив, по окончании шведской войны, к преобразованию своей так называемой полуиррегулярной коннице (гусары и уланы иноземных полков и украинская ландмилиция). В одной части этих конниц (от одной второй до двух третьих) оставляет пику, в другой же (от одной второй до одной третьей) - взамен пик дает карабины, пистолеты.
Между тем, казаки, будучи настоящей легкой конницей как по духу, так и по вооружению холодным оружием (специально-колющее), всегда вместе с пикой имели у себя и прекрасное огнестрельное оружие, приобретая его в Турции и Швеции и даже, как мы увидим ниже, нередко опережали в этом отношении конниц всех прочих европейских народов.
Совокупность всех этих данных и заставляет нас видеть в казаках, со времен первого их появления в рядах наших войск, предвестника того именно универсального типа конницы, который европейская кавалерия вырабатывает долгим историческим опытом в течение последующих двух веков.
Что же касается драгун, то они, представляя собою после падения рыцарской эпохи и возрождения пехоты последующую грань этой последней под наименованием "конная пехота", приближающейся в последствии по типу своему все более и более к настоящей коннице, - является лишь переходным типом в направлении образования действительной универсальной конницы по образу, выработанному кочевыми племенами - природными кавалеристами.
Итак, вот с какими двумя видами конниц, - с одной стороны, драгуны, составляющие переходный тип регулярной кавалерии, с другой, - казаки, предвестники (в смысле чисто кавалерийского духа и вооружения) настоящей универсальной конницы, - приступает наш Великий Преобразователь к выполнению предначертанной ему задачи.
Наконец, нельзя не поставить заслугу этой эпохе также и то, что вся естественная конница, входившая в состав русской кавалерии, оставалась во весь долгий период царствования Петра I при своем традиционном вооружении: специально-колющее ее оружие не только не атрофировалось, подобно оружию западно-европейских жетенеров, венгерцев, а напротив, традиции его тщательно поддерживались во всех видах боевых операций, не исключая и пешего строя (азовский поход, ряд стратегических действий в Ингерманландии и во время великой северной войны).
Обращаясь затем к Карлу ХІІ, достойному противнику Петра, мы видим, что, созидая у тебя драгунский и лишь отчасти кирасирский типы конницы, он также ведет свою кавалерию в направлении, соответствующем переживаемой им эпохе и способствует, таким образом, дальнейшему развитию кавалерийского дела в Европе.
Остановившись в отношении вооружения конницы холодным оружием, по примеру прочих европейских государств, на шпаге длинной и прямой, годной по преимуществу для уколов, он не выносил осторожных и медленных действий кавалерии и в особенности терпеть не мог огня из пистолетов и карабинов. Сообразно с этим, сняв со своих всадников всякое предохранительное снаряжение, он положительно запретил употребление в конном строю огнестрельного оружия и водил свои кавалерийские части в атаку с холодным оружием на всякого рода местности как против пехоты, так и конницы, требуя от них возможной быстроты и натиска.
"Шведской коннице, - говорит Марков, - приказано было производить атаки в карьер и на всем скаку, врываясь в ряды неприятеля, давить, рубить и рассеивать его".
Сверх того, из сохранившегося описания некоторых боевых действий шведов видно, что способ употребления ими в дело холодного оружия был, безусловно, - колющий. Так, например, Нолан, известный автор "Истории и тактики кавалерии", говоря о преследовании Карлом XII Саксонского корпуса Шуленбурга в 1704 году, по поводу способа действия холодным оружием замечает, что "шведы сделали страшное употребление из своих длинных и прямых шпаг: все саксонцы, убитые в бегстве, были проколоты ими насквозь".
Подобная историческая справка как нельзя более подтверждает высказанную нами выше мысль о происхождении шпаги и палаша: оружие это составляет лишь видоизменение пики рыцарского образца и потому по существу своему осталось колющим. Отличительные его признаки: легкость и удобство к фехтованию.
Приведенный выше порядок употребления кавалерии замечается и во французской армии времен маршала Саксонского.
При нем, между прочим, во французскую кавалерию снова возвращаются пики, давно уже перед тем исчезнувшие из состава вооружения всей европейской конницы.
Пики длиной в 12 футов и весом около 6 фунтов введены были только на первую шеренгу. Судя по этому умеренному размеру и весу пик и притом без всяких особых приспособлений (вроде рукоятки или дужки), а равным образом, принимая во внимание ту часть записок маршала Саксонского, где он выражает мысль, что конница должна быть возможно легче снаряжена и вооружена, дабы она оказалась способной к быстрым и продолжительным передвижениям, можно подумать, что во французской армии происходит возрождение той именно пики, которая освящена боевыми традициями восточной конницы.
Но, присмотревшись к делу более близко, мы увидим, что это возрождение пики произошло лишь по наружному виду, по духу же она осталась той же европейской пикой, носящей на себе еще весьма заметные следы рыцарского копья.
Дело в том, что в другом месте тех же записок тот же маршал находит необходимым подразделить конницу на два вида: тяжелую и драгун. Хотя он и говорит, что первой (тяжелой) конницы должно быть, по его мнению, немного, но настаивает он на этом не из боевых соображений, а из экономических, так как содержание ее стоит очень дорого. Далее он говорит, что тяжелая кавалерия должна сидеть на больших и сильных (forts et epais) лошадях, приученных к самым несложным и спокойным движениям, держаться постоянно сомкнуто, никогда не теряя порядка и спокойствия.
Продолжение следует
|
|
