Принимая во внимание показания Маркова, который говорит, что в сражении при Хересе аравитяне не употребляли даже обычных в восточной коннице маневров, обходов и хитростей и что успех одержан был лишь благодаря необычной их отваге и энергии, необходимо прийти к заключению, что аравийская конница находилась к тому времени в период наивысшего своего развития не только как стратегической конницы, но и как тактической (способность нанесения решительных ударов холодным оружием).
Примером второго из рассмотренных нами случаев (прорыв боевого порядка фехтовально-оборонительным оружием) может служить сражение при Пуатье (732 г., франки и мавры). "Обе армии, - говорит Марков, - отделялись рядом холмов, так что противники могли видеть друг друга, сойдясь на очень близкое расстояние. Первая линия мусульман, на прекрасных конях, окружила в виде полумесяца франков, и яростно бросились в атаку". "Мавры, - пишет Брант, - сражались верхом; атаки их были мгновенным ударом (choc), после которого следовало исступленное рассыпное действие массой".
Вероятно вслед за первой линией мавров двинулась вторая и третья линии, затем, резерв, и вся масса мусульман неистово бросилась на франков. "Строй северных мужей, пишет епископ Исидор, уподоблялся неподвижной ледяной стене, перед которою разбивались яростные нападения легко вооруженных сарацин".
Когда же атаки мавров против мужественных, закаленных в бою франкских войск начали ослабевать и Карл сам решился перейти в наступление, то "горсть христиан, - пишет тот же Брант, - так сказать, исчезла в сонмах окружавших ее неверных, и всякое наблюдение за боевыми эволюциями сделалось невозможным.
Описанные два сражения (или вернее, краткие выдержки из этих сражений) в достаточной степени определяют те исторические выработанные принципы, на основании которых создались два различные способа употребления в бою холодного оружия, а в зависимости от этих последних и два различные типа собственно колющего оружия - восточной (кочевой) конницы и западной (рыцарской).
Оба эти типа очерчиваются в особенности рельефно в последнем сражении: с одной стороны, " окружение в виде полумесяца", с другой - "неподвижная ледяная стена".
Равным образом выясняется здесь и та зависимость, которая существовала в бою между колющим и режущим оружием: с одной стороны, - оборона "неприступной стены", "неподвижного строя" (колющее оружие оборонительного образца), с другой - "исчезновение в сонмах окруживших" - уже после того, как боевой пыл мавров истощился (применение к делу второстепенного рубящего оружия).
В этом случае является характерным призвание Карла Мартеломе в связи с преданием об ужасном всаднике, который в битве при Пуатье, врезавшись в ряды мусульман, своим страшным молотом метал смерть во все стороны. Очевидно, что здесь меч, подобно магометову "раю", являясь эмблемою "смерти", оказывается нужным лишь после того, когда "неприступная ледяная стена", охраняемая копьями, уже сделала свое дело, т.е. когда "судьба" противника уже решена.
Наконец из тех же приведенных выше двух сражений (при Хересе и Пуатье), мы усматриваем, что аравийская конница, при столкновениях ее с европейскими народами, выказывала весьма значительный запас военно-нравственной энергии (стойкость, сравнительное упорство и мужество), а потому, согласно принятых нами положений, конница должна бы быть признана исключением в ряду всех прочих помянутых нами доселе восточных конниц, так как в своем месте мы уже высказали, что все вообще кочевые конные племена, вышедшие из пределов средней Азии, не достигают обыкновенно высшего своего развития в отношении военно-нравственной энергии, если только они не вошли в состав коренных оседлых (т.е. оседлых по природе своей) народов.
В действительности однако подобное состояние военно-нравственной энергии аравийской конницы далеко не отвечает основным элементам той энергии, которая достигает высших своих проявлений в среде коренных оседлых народов. Дело в том, что в данном случае качество этой энергии, ни по продолжительности его проявления, ни по высоте военно-нравственных идеалов, никоим образом не может быть приравниваемо к качеству той же энергии оседлых народов. Энергия этих последних, зарождаясь, развиваясь и совершенствуясь весьма медленно целыми веками (Греция и Рим), также медленно, в течение целых столетий, и умирает (последовательное и продолжительное падение древних государств). Тогда как военно-нравственная (равно как и умственная) энергия восточных кочевых племен, быстро зарождаясь, поспешно комбинируется в высших ее духовных центрах (ислам и арабская образованность) стремительно проникает в народные массы (основные принципы Магометова учения) и в короткое время достигает кульминационного пункта своего развития. Но ведь затем при первой же серьезной неудаче, весь этот духовный колос исчезает еще с большей быстротою, чем появился - почти внезапно).
Основываясь на этих соображениях, мы, за всеми этими кочевыми племенами, вышедшими из Азии, и удерживаем здесь наиболее отвечающую их духовному складу характеристику, выражающуюся в понятии: "активная духовная энергия". Такая энергия ближе всего подходит к беспокойному, непостоянному характеру азиата, более импульсивному, чем выдержанному. Тогда как "военно-нравственная" энергия, скорее всего, обрисовывает европейского воина с его рыцарскими, глубоко благородными чертами.
Несколько далее мы увидим, что сообразно этим именно двум типам воина (европейского и азиатского) и было выработано два типа колющего оружия: 1 - джентльменское - фехтовально-оборонительное и 2 - настоящее боевое - принципиально колющее. Причем существование этих двух главнейших типов колющего оружия будет подтверждено нами впоследствии более сильными фактическими данными, чем это мы имели возможность сделать до сих пор.
Сражение при Пуатье положило, как известно, предел вторжению восточных кочевых племен в Христианскую Европу с одной ее стороны - юго-западной, с восточной же - движение этих племен все еще продолжалось.
Главнейшим представителями этих кочевых племен были венгры и монголы.
Подобно гуннам и скифам, составляя прекрасную легкую конницу и будучи природными кавалеристами, венгры вооружены были: луками (главное вооружение), пиками мечами (второстепенное).
"Не имея постоянного боевого порядка, они окружали противника группами наездников и, обстреливая неповоротливые массы рыцарской конницы, старались привести ее в расстройство. Когда нужно было действовать сомкнутым строем, то венгры собирались кучами или группами всадников, по 1000 человек, которые размещались рядом и в несколько линий". И вот, несмотря на такую неудовлетворительную организацию, имея взамен нравственного элемента (у аравитян - религиозный фанатизм) одну лишь активную духовную энергию, венгры, выйдя в начале ІХ века из-за Уральских степей, грозным потоком обрушиваются на Скифию, доходят до границ Византийского и Франкского государства, переходят их границы, вторгаются в Баварию, два раза вторгаются в Италию, разбивают итальянское войско и на малых челноках из звериных кож делают нападения на Венецианские порты. Легкая их конница, подобно аравийской, распространяясь с необыкновенною быстротою по всей Германии, в один день опустошала площадь до 12 миль в окружности, а иногда и более. Они появились перед Бременом сожгли Павию и дошли до самых Пиреней. "Только воды Мессинского пролива, говорит Денисон, остановили победоносное их шествие и лишь уплата известного выкупа за каждого человека спасла население завоеванных земель от смерти".
Смелость и быстрота этих всадников была до того велика, что небольшие отряды, в 300-400 коней, предпринимали самые отчаянные набеги до ворот Фессалоник и даже до Константинополя.
Нужно ли говорить, что все эти большие наскоки, венгерцев, подобно набегам кочевых племен в древности, не замедлили отразится на развитии и усовершенствовании конницы западной (Генрих Птицелов) и что все эти невероятно быстрые нападения производимы были с оружием прицельно-колющим, вызывая со стороны Германцев употребление в дело оружия фехтовально-оборонительного.
В этом последнем отношении достаточно вспомнить схему сражения при Аугсбург (Оттон I), когда, стремительно переплыв в конном строю р. Лех, венгерцы разделились на две части (центростремительный удар) и бросились на армию Оттона: с фронта - на баварцев и с тылу - на богемских рыцарей. Богемцы быстро, одним ударом, были сбиты и большею частью истреблены. Тогда Венгерцы бросились на третью линию Оттона - швабов, смяли и их, но, не довершив поражения, соблазнились вегенбергом и начали грабить.
Конечно это последнее обстоятельство сильно повлияло на последующие затем неудачи венгерцев. Главная же причина этих неудач, замечает г. Пузыревский, - это то, что "поле сражения для венгерцев было слишком тесно, а это нарушало одно из основных условий, обеспечивающих успех их действий, которое требовало пространство и состояло в свободе маневрирования, в утомлении противника, в расстройстве его метательным оружием, продолжительным движением, а затем в ударе массой".
Этот вывод г. Пузыревского как нельзя более подтверждает высказанный нами ряд соображений по поводу употребления восточных конниц на поле сражения: раз только конница обладает сравнительно меньшим запасом военно-нравственных сил, чем ее противник (а к таким конницам мы причисляем всех вообще всадников кочевых племен), то ей необходимо, прежде всего, быть сильной в маневрировании, подготовить удар метательным оружием и только потом уже, по некоторым ослаблении военно-нравственной энергии противника (т.е. как бы по уравновешении этой энергии), стремительно броситься на своего врага и одним ударом (не вдаваясь по возможности в рукопашную схватку) смести с поля сражения (оружие прицельно-колющее).
Все что сказано было по поводу способа употребления в дело колющего оружия гуннами, венграми и др. восточными кочевыми народами, совершенно одинаково применимо и к монголо-татарам - этим знаменитым завоевателям двух частей света: Азии и почти всей Европы.
Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, каким образом производилась у этого воинственного народа охота на зверей, которой сам Чингисхан придавал столь важное значение: она, по его мнению, служила "настоящею школою" в деле подготовки монгольской конницы к военному искусству.
Вот как описывает эту эпоху Чингисхана г. Иванин: "У него она была, говорит он, родом маневров и производилась в начале войны; сначала посылались люди для открытия логовищ зверей, потом давали знать окрестным племенам сделать наряд с десятков, для сгона зверей в назначенное место, иногда в дальнем расстоянии. Войска разделены были на правое крыло, центр и левое крыло… Во время движения начальники доносили хану о количестве дичи и о местах, куда она загнана; круг постепенно уменьшался до окружности в несколько верст; войска до того сгущались, что воины касались друг друга". Заканчивая описание этой охоты, тот же Иванин замечает: "Почти также во время войны войска Чингисхана охотились и на людей", (т.е. производили удар центростремительный).
Эта последняя мысль вполне подтверждается и боевыми порядками монголов: всегда прерывчатый фронт, несколько линий в глубину, с резервом посредине.
В сражении при Вальштадте (Генрих Благочестивый), татары, заманив притворным отступлением первую линию крестоносцев (Болеслава), окружили ее со всех сторон и истребили в ней всех до последнего человека (удар центростремительный). Интересен тот факт, что когда вторая и третья линии Генриха двинулись также вперед и восстановили на некоторое время битву, то монголы, будучи волею-неволей, вовлечены в рукопашный бой, постарались тотчас же от него отделаться, употребив для этого известную хитрость (они подняли крик "спасайся, спасайся"), вследствие чего польские полки бежали и расстроили свою четвертую линию; татары, насев на бегущих, произвели ужасную резню.
Из этого уже можно судить насколько татары, несмотря на их замечательную ловкость владеть оружием, старательно избегали одиночного (рыцарского) боя (фехтование).
Правда, что оружие у монголов было весьма разнообразно: кроме луков, пик, к которым иногда приделывались крючья для стаскивания неприятеля с лошади, были еще: меч, секира, палица, сабли и проч. Причем пики некоторых частей возились в обозе.
Но нужно иметь в виду то обстоятельство, что, ведь, преимущественным оружием монголов, подобно тому, как и прочих самостоятельных восточных конниц, было - лук и стрелы.
Следовательно, если они и производили свои нападения с холодным оружием в руках, то во всяком случае уже после того, как противник совершенно был расстроен стрельбою из лука; а при таких условиях для них, может быть, и в самом деле было иногда сподручнее употребить меч, саблю или пику с приделанным к ней крючком, чем просто - пику.
Но в тех однако случаях, когда татары стрельбою из лука не могли сколько-нибудь значительно поколебать европейского сплошного строя ("панцырной стены"), а лишь приобретали возможность, при посредстве той же самой стрельбы (подобно венгерцам), только уравновесить свои шансы на успех, то для про, бытие этого панцирного строя им необходимо было употребить настоящее прицельно-колющее оружие - дротик или пику восточного образца.
Впрочем, судя по теме данным, которая нам сохранила история, можно предположить, что в боевом порядке Чингисхана, если и могли быть без пик, то только разве отборные воины (тяжело-вооруженные), составлявшие преимущественно резерв и предназначавшиеся главным образом для решительных ударов. А это последнее обстоятельство может служить лишь доказательством того, что нами об употреблении меча только что было сказано, т.е. что он может понадобиться естественно-возникшей коннице только тогда, когда с неприятелем не нужно уже сражаться, а лишь рубить его. Понятное дело, что резерв Чингисхана, составляя четвертую или даже пятую (а иногда более того) линию, только на это последнее и мог рассчитывать, т.е. рубить противника а не сражаться с ним.
Правда, есть косвенное указание и на то, что некоторая часть легких войск монгольской конницы была также без пик. Но на это есть разное оправдание. Предназначаясь главным образом для стрельбы из лука, а в случае натиска противника, отходя назад (т.е. не имея целью производить удар, а лишь подготовлять его), легкая конница могла и не иметь пик.
Впрочем, в числе этих легких войск в значительном числе были как уланы, так и прочая пиконосная конница; уланы в особенности часто посылались на аванпосты и в разведывательную службу.
Интересен также тот факт, что "пехота Тамерлана, говорит Марков, была вооружена мечами, луками и стрелами". Пик не было. Явление, - обратное тому, которое мы наблюдаем на Западе: там вся пехота только и знает, что - пику, которая составляет как бы ее природное оружие (швейцарцы, фламандцы и др.); тогда как здесь, на востоке, та же пехота в пике не нуждается.
А почему? Да потому, что Восток ведет наступательную войну, где на копье и на пику сложился взгляд как на наступательное оружие, нужное для удара. Пехота - род оружия относительно мало подвижный и следовательно удара, подобного кавалерийскому, она произвести не может, а поэтому ей и не дают здесь пики - оружия наступательного. На западе же, наоборот, на то же самое копье (пику) смотрят как на оружие оборонительное, и потому вначале, когда кавалерия ведет еще оборонительный бой (район тактических действий), ей, по примеру греков и римлян, также как и пехоте, дают пику; но потом, с развитием в западной коннице настоящего кавалерийского духа, оружие это, как выработавшееся здесь в тип оборонительный постепенно из состава вооружения конницы исчезает, переходя мало-помалу в пехоту (род оружия, сравнительно с кавалерией, наиболее пассивный), где оно и создает себе достойное имя (швейцарцы и др.).
Наконец, в отношении той же монгольской конницы, нам нужно, согласно принятой нами программы, решить еще один вопрос: достигла ли она, монгольская конница, в период своих величайших завоеваний столь значительного развития военно-нравственных сил, чтобы ее можно было, наравне с греками и римлянами (в цветущую эпоху политического их могущества), назвать также достигшею высшей степени совершенства в военно-нравственном отношении.
История нам повествует, что монгольская конница, в случае сильного натиска противника, постоянно избегала одиночного боя: "Привык отстреливаться рассыпаясь и потом соединяться на условленном месте, она почти всегда употребляла засады". "Татары в набегах всегда избегали встречи с равным в числе неприятелем и сражались только тогда, когда были в десять раз сильнее" (последнее обстоятельство важно для нас, разумеется, не в буквальном смысле, а лишь - принципиально).
Далее у г. Иванина читаем: "При нападении неприятеля, если татары были не в силах отразить его, то рассыпались в разные стороны, пуская стрелы (которыми стреляли очень метко) на веем скаку; отскакав несколько верст, опять соединялись, встречали неприятеля строем, стараясь при этом выиграть ветер и стать спиною к солнцу; потом если новая стычка была неудачна, то опять таким же образом ускакивали в рассыпную".
Еще в одном месте находим, что татары, подобно аравитянам, "в большинстве сражений первый натиск(т. е. когда еще не удалось обстрелять и расстроить противника) делали с некоторою осторожностью, стараясь вовлечь противника внутрь своего боевого порядка, чтобы сжать его как железным кольцом".
У Иванина читаем: "Монголы старались истреблять неприятелей более хитростью, нежели мужеством: они употребляли внезапные нападения, засады; в виду превосходного неприятеля - отступали и изыскивали средство разделить его; в сражениях старались окружать его; если встречали храброе сопротивление, то отступая пропускали неприятеля к стороне своей армии, причем пускали в него тучи стрел, и если замечали, что этим нанесли ему много вреда, или расстроили его ряды, то внезапно переходили к наступлению и довершали нападение. Иногда, говорит далее автор, они притворно отступали и, так как большая часть их была легко вооружена и имела заводных лошадей, то скоро утомляли неприятельскую конницу; тогда, перескочив на свежих лошадей, или стремительно на него бросались, или распространяясь к флангам, окружали его; начинали атаку издали метанием стрел, которые умели метко бросать при самом бегстве; потом былым оружием довершали сражение".
Совокупность этих данных с достаточною ясностью очерчивает характер боевых действий монголов и потому дает возможность заключить, что знаменитая их конница, руководимая такими великими полководцами, как Чингисхан Тамерлан, далеко оставив за собою все современные ей конницы в стратегическом и тактическом (в смысле форм боевых порядков) отношениях и прекрасно владея своим прицельно-колющим (главным) и рубящим (второстепенным) оружием, - в отношении собственно военно-нравственной энергии не достигла той высоты на которой находилось современное им рыцарство, всегда мужественно с полным самоотвержением сражавшееся против восточной конницы.
В только что очерченных действиях монгольской конницы, мы не видим чтобы она твердо решалась сломить совершенно неразстроенного противника во что бы то ни стало и довести дело до конца, не стесняясь ( подобно рыцарям во время крестовых походов) никакими жертвами.
Напротив того, мы видим, что раз монголам не удалось сразу по первому натиску, обратить противника в бегство, то они тотчас же спешат прибегнуть к отступлению, стрельбы из лука или же каким-либо хитростям.
Наконец, здесь мы совершенно не наблюдаем и тех явлений, которые мы видели в действиях восточных конниц, находящихся в составе армии оседлых народов и руководимых искусными полководцами этих последних (аланы и гунны Аэция, нумидийцы Аннибала и пр.)
Монголы, во время своих обширных завоеваний, стремились, по-видимому, именно к тому, чтобы "охотится на людей" (как говорит Иванин), но не сражаться с ними.
Правда история нам свидетельствует, что Чингисхан нередко брал приступом крепости и укрепленные города что войска его обнаруживали достаточную стойкость необходимую в таких случаях выдержанность. Но таже история нам повествует, что для этой цели он употреблял исключительно одних только покоренных народов из числа взятых им в плен, но не самих монголов, сильных обыкновенно лишь в конном строю, да и то, главным образом, при первых натисках.
Г. Иванин говорит: "Чингисхан предпринимал множество осад, брал сильные крепости руками самих же побежденных, употребляя их на осадные работы и на приступы, так что монголы при взятии городов были почти в виде прикрытия".
Точно также, во время походов Батыя в Польшу, Силезию, Маравию и Венгрию (1240-1241 гг.), мы видим, что при осаде городов монголо-татары употребляли, можно сказать, исключительно, военно-пленных тех стран, на которые они совершали набеги. Так например, при осаде гор. Стригони (Грань), устроив 30 катапульт и окружив город, монголо-татары "заставили пленных устроить на внешней стороне рва бруствер из фашин и, поставив за ними катапульты, начали начали действовать против города…"
Относительно самого порядка исполнения приступа городов монголо-татарами находим историческую справку в другом месте: "Они (т.е. монголо-татары), - говорит Иванин, - осадили город Пере (по всей вероятности венгерский) отрядом, составленным из пленных венгерцев, русских и половцев, с частью монголов. Сначала они послали на приступ венгерцев, а когда они были побиты - русских, потом - половцев; сами же, стоя позади, смеялись зрелищу убийств и умерщвляли тех, которые обращались в бегство. Через неделю беспрерывных приступов город был взят и жители его истреблены" (это последний акт - истребление - был по всей вероятности выполнен монголами уже собственноручно!)
Далее читаем, что "монголы для прикрытия осадных работ, употребляли поселян и пленных, которых заставляли идти и на приступ и сражаться, следуя сами позади. Кто обращался к бегству тех придавали смерти".
Понятное дело, что при подобном состоянии военно-нравственной энергии нескончаемые татарские погромы, рано или поздно, должны были умолкнуть; бешенные их порывы - результат избытка активно-духовной деятельность - должны были быть в конце концов остановлены сплошными, непроницаемыми (по духу конечно) стенами европейцев; эти последние, может быть, и не столь искусны в конном строю и не доразвились еще в тактическом отношении, но зато сильны духом, сильны сознательным мужеством, исходящим из одних только нравственных побуждений, и потому - всегда готовы, в случае надобности, пожертвовать собой.
История нас хоть и уверяет, что монголы остались в Европе непобедимыми, что Батый, разбив венгерцев, вынужден был двинуться в обратный путь по своим собственным соображениям (на выборы нового хана в орде), но едва ли можно сомневаться, что не случись этого последнего факта (т.е. не уйди Батый восвояси сам), с татарами произошло бы в конце концов тоже самое, что и с другими восточными полчищами (гунны, аравитяне, венгры). Раз только боевой пыл татар, в их последующих натисках на европейский "панцирный", строй, был уже израсходован, то "беспрерывные" их атаки, по всей вероятности, сделались бы не столь страшными, как этого могло на первый взгляд казался, и не подлежит никакому сомнению, что между западноевропейцами снова нашелся бы тот "ужасный всадник" (Карл Мертеломе), который, "врезавшись в ряды" татар, "своим страшным молотом" метал бы смерть во все стороны.
Знаменателен тот факт, что монгольская конница, будучи самою знаменитою из всех восточных конниц, была вместе с тем и последнею самостоятельною, независимою от европейских народов, азиатскою конницею: ее сменили казаки. Эти последние, пройдя, как мы увидим ниже, длинную школу борьбы с восточными народами на суше и на море, в пеших и конных боях, выработали свою знаменитую восточную тактику (центростремительный удар), равно как и употребление в бою наивыгоднейшим способом колющего оружия (прицельно), вполне самостоятельно и своеобразно; вступили же они в окончательный фазис своего военно-нравственного развития лишь под скипетром могущественного славянского государства России, после того, как поклялись навсегда быть верными ее политическим интересам, т.е. другими словами, с казаками, в отношении окончательного их усовершенствования в сфере тактических действий (стойкость упорство), происходит нечто подобное нумидийцам Анибала или же гуннам и гепидам Аэция и Велизария (наиболее благоприятные условия исторических событий для доведения естественных конниц до возможного совершенства).
Таким образом, Восток, обладая прекрасными коневыми средствами и наиболее активною духовною деятельностью, в своей постоянной боевой практике вырабатывает для нас лишь наилучший способ действия, в своей постоянной боевой практике вырабатывает для нас лишь наилучший способ действия специально колющим оружием (прицельный), а равно и соответствующие этому способу дейст-вий тактические формы (лава). Что же касается военно-нравственной энергии (мужество, стойкость, выручка своих до самопожертвования и прочие добродетели), то восточная конница достигает ее (этой энергии) лишь в сфере влияния (зависимости) западных народов; а эти последние, в свою очередь, заимствуют (или вернее должны заимствовать) от восточных конников несомненное их преимущество в военном искусстве : боевые порядки (применительно, конечно, к обстановке) и уменье употреблять в дело оружие (атрибуты активно духовного свойства).
Далее, однако, мы увидим, что западноевропейская кавалерия, в силу невыгодно сложившихся для нее исторических условий, долгое время никаких заимствований от восточной конницы сделать не могла. Прежде чем приступить к обзору дальнейшей исторической жизни европейской конницы, мы должны вернуться немного назад и сказать несколько слов о значении тех столкновений восточных полчищ с европейскими народами, которые происходили вне пределов территории этих последних (время крестовых походов).
Это было то время, как говорит Шиллер в своих знаменитых "Kreuzerzuge", когда европейские народы "среди могильной тишины (пассивная духовная деятельность) и глубокого мрака невежества, воспрянули духом, и извлекая бушующие волны вспыхнувшей в них энергии (вернее было бы сказать - контр-энергии в сторону Востока), предавали все огню и мечу" (период развития активной духовной деятельности и, как результат ее, - усовершенствование военного искусства).
Здесь, во время крестовых походов, столкновения рыцарей происходят, главным образом, с сарацинами, в состав коих входило несколько различных мусульманских племен, часто враждовавших между собой, но против крестоносцев действующих сообща.
Главную и лучшую часть сарацин составляла превосходная легкая конница.
Оружием их были: лук (которым они, подобно скифам и парфянам, прекрасно владели, стреляя на всем скаку вперед и назад), длинные и тонкие дротики, ятаганы или кинжалы и кривые сабли.
Следовательно, главным, преимущественным их оружием, как и прочих восточных конниц (не исключая и монголов), был лук. Когда противник стрельбою из лука был еще недостаточно расстроен, то они, чтобы причинить ему более существенный вред и, если возможно, прорвать его, переходили к холодному оружию, употребляя для этого, подобно скифам, дротик (способ действия - прицельно-колющий)4 когда же противная сторона или фактически (в смысле сомкнутости) или же нравственно (в смысле упадка духа) расстроена была настолько, что не предвиделось надобности сражаться, а оставалось только рубить, то применялась к делу "кривая" сабля.
Это последнее обстоятельство весьма характерно в том смысле, что кривая сабля, годная только для рубки, но отнюдь не для фехтования, являлась принадлежностью Востока, где она и служит оружием чисто-вспомогательного свойства, нужным лишь в то время, когда судьба противника уже решена. На Западе же, напротив того, кривой сабли (вспомогательной) мы не видим, а лишь - палаш, шпагу и, наконец, шашку, как оружие более надежное в том случае, когда придется всаднику сражаться в одиночном рыцарском бою (фехтование).
Предшествующие выводы о восточной коннице вполне, по-видимому, подтверждаются и сведениями о действиях сарацин в бою.
У Маркова читаем: "При сражении с неприятелем массы наездников выдвигались вперед и обстреливали его своими стрелами".
Совершившийся в сарацинской коннице переход от стрел и дротиков к употреблению в дело копья (обстоятельство весьма для нас важное) можно видеть, между прочим, из следующих заключительных отзывов наших историков о только что названных сражениях (при Дорилее и Аскалоне).
Г. Марков замечает: "Франки могли противопоставить противнику только сомкнутый удар в рукопашную; их тяжелые лошади, железные латы, грозное (в смысле обороны) оружие, образовали из строя плотную непроницаемую стену, которую не могли поколебать никакие удары" (Первый период крестовых походов).
Другими словами, пока строй крестоносцев (подобно греческой фаланге) не был расстроен, стремительные, но недостаточно выдержанные, за отсутствием мужества, удары сарацин, с коротким колющим оружием в руках, очевидно, не могли поколебать его.
Когда же мусульмане поняли, с одной стороны, свою слабость в одиночном бою (бою мужества), с другой - свои неотъемлемые природные средства для одоления рыцарей (подвижность и прицельно-колющий удар), тогда, пишет г. Пузыревский: "Они стали избегать рукопашного боя и сражались издали, утомляли крестоносцев, заманивали вдаль, приводили в расстройство, а затем переходили превосходными силами в решительное наступление", т.е. производили выдержанный прицельно-колющий удар и притом, как надо полагать, с копьем в руках (вместо дротика).
Все эти доводы вполне, по-видимому, подтверждаются и последующими сражениями, в особенности при Геттине (1187 г.)
Брант, описывая уклонение в этом сражении сарацин от боя, говорит: "Саладин понимал превосходно, что всякое замедление облегчит ему победу, и избегал решительного боя; он весьма искусно уклонялся от атаки рыцарей и считал более полезным утомить их прежде нападениями (вернее назойливостью) своей легкой конницы, своими конными стрелками и другими хитростями, а потом решительной атакой истребить всю неприятельскую армию", что, в конце концов, как известно, Саладин и сделал. Единственный пробившийся сквозь строй сарацин граф Триполийский, со своими крестоносцами, доказал лишь военно-нравственное свое превосходство над противником, но отнюдь не превосходство владения крестоносцами их фехтовально-наступательным оружием.
То же самое несравненное нравственное превосходство рыцарей доказано было и в сражении при Арсуре (1191 г.), главным действующим лицом которого является Ричард Львиное Сердце.
Во время крестовых походов, дан был замечательный толчок развитию военного искусства в западной Европе (у рыцарей появляется пехота, тактические формы совершенствуются), но с окончанием этих походов происходит снова как бы реакция против сделанных рыцарями успехов.
Причиной этого можно считать то обстоятельство, что западноевропейские феодалы, подобно благородному сословию римских всадников, относясь с презрением к службе в пехоте (естественному их роду оружия), завели у себя, в подражание тем же римским всадникам, исключительно одну только кавалерию.
Но так как в составе этой феодальной (рыцарской) кавалерии не было почти совсем восточных всадников, от которых западноевропейцы, подобно древним оседлым народам, могли бы позаимствовать истинно кавалерийский дух, то им, прежде чем перейти к созиданию у себя конницы в полном смысле этого слова, пришлось пройти цикл многовековой деятельности, понадобился настойчивый и кропотливый труд со стороны великих полководцев, чтобы создать тот идеал кавалерийского всадника (в отношении активности духа), который Александру Македонскому, при более благоприятных исторических условиях (непосредственное влияние естественной конницы, находившейся в составе его армии), удалось создать одному, в течение нескольких лет деятельной работы его гения в сфере боевого опыта.
Главнейшими из этих эволюций изолированной от восточных всадников западноевропейской конницы, мы теперь и займемся, начав свой краткий обзор с эпохи, предшествующей рыцарской, дабы явилась возможность уловить весьма важный для настоящего нашего очерка переход от пики рыцарского образца, к короткому колющему и колюще-рубящему оружию.
Не имея возможности останавливаться здесь сколько-нибудь подробно на последовательность развития военного искусства в эпоху, предшествующую рыцарям, а равно и на перечислении тех различных видов холодного оружия, которые можно было встретить в течение первых десяти веков у всех вообще западных народов после римского периода, заметим только, что, по свидетельству наших историков, в первые века развития военного искусства на Западе предпочтительным оружием считались: кинжал, пика, дротик, стрелы и булава; впоследствии, кроме того - метательное копье или фрамея и ангон.
Первый из этих двух видов оружия (фрамея) предназначался, главным образом, для разбивания щитов, но годился также для уколов и ударов. Второй (ангон) - как для метания, так и для уколов. "Ангон, - говорит г. Пузыревский, - попавший в человека, глубоко проникал в его тело, причем не мог быть вынут вследствие своих крючков и таким образом причинял смертельные раны".
Меч хоть и входил в состав вооружения древних германских войск, но сделался общеупотребительным, по свидетельству того же историка, не ранее IV или V столетия.
Таким образом в самом начале развития военного искусства на Западе употребление в дело холодного оружия совершалось нормальным, чисто естественным путем. Основным, главным оружием были: кинжал, пика (небольших размеров, очевидно), фрамея и ангон (т.е. специально-колющее или метательно-колющее), второстепенное же - меч. Этот совершенно естественный, по-видимому, закон зависимости, существующий между двумя основными видами холодного оружия (колющее и рубящее), подтверждался нами при обзоре военного искусства древних времен, подтверждается он вполне и теперь, в период средневекового военного искусства, нижеследующей выпиской о способе владения древними германцами холодным оружием, заимствованной у того же г. Пузыревского: "Если пущенное копье (фрамея или ангон) попадало в щит противника, то бросивший его в несколько прыжков достигал врага и, наступив на конец копья, навалившись на него всей своей тяжестью, оттягивал таким образом щит вниз, обнажал неприятеля и затем рассекал его мечом или секирой".
Таков был способ употребления копья и меча в первые 4-5 веков развития военного искусства на Западе. Что потом произошло с копьем европейской конницы и каким образом оно обратилось вскоре из основного, главного оружия в никуда не годное - мы увидим далее. Теперь же пока остановимся на кратком обозрении собственно рыцарской эпохи.
Известно, что рыцари, подразделяясь в тактическом отношении на так называемые полные копья (lance fournie), строились для боя в одну линию, и тактика их вначале, при Генрихе Птицелове, и отчасти впоследствии, во время крестовых походов, состояла в атаках противника "полным ходом" (т.е. выражалась еще в известного рода подвижности); после столкновения, бой распадался на ряд отдельных поединков, где сражались копьями или мечами (фехтование).
В виду того, что удара конем в то время еще не существовало, эти отдельные поединки вскоре должны были получить весьма важное и даже, можно сказать, решающее в бою значение (развитие фехтовально-оборонительного искусства).
"Крайнее развитие индивидуализма, - говорит в одном месте г. Пузыревский, - свело всю рыцарскую тактику того времени к единоборству".
Это последнее обстоятельство заставило, разумеется, обратить внимание и на изыскание наилучших средств к выполнению так называемых поединков: с одной стороны, происходит, увлечение фехтованием, доведенным к концу рыцарской эпохи до высшего совершенства, когда блестящие придворные турниры напоминали собой скорее цирковой ипподром для развлечения праздной публики, чем сколько-нибудь сносную школу для подготовки рыцарей к настоящему делу войны, с другой - увлечение предохранительным снаряжением, а сообразно этому увеличивается тяжесть и прочность рыцарского вооружения, для пробивания более прочного предохранительного снаряжения.
Снаряжение это, непрерывно совершенствуясь в своем изготовлении, изменялось не по дням, а по часам и, по своему значению, стояло чуть ли не во главе всего тогдашнего военного искусства. Изобретениям всевозможного рода шлемов, кольчуг и лат, соперничающих между собой в прочности, не было конца. Вес одного только предохранительного снаряжения доходил до 2-х пудов.
Копья и мечи, будучи вообще значительно тяжелее копий и сабель восточных народов, начинают все более и более возрастать в своих размерах. Длина меча доходит до 7-8 фут., копье, при необычайной его тяжести, достигает длины 5 метров, действовать им можно не иначе, как обеими руками.
Все это, разумеется, прежде всего, отражается на том, что тактика рыцарей утрачивает всякую подвижность и маневрирование; все сводится к одиночному бою, в ущерб завещанной Генрихом Птицеловом атаке "полным ходом", в сомкнутых линиях.
До какой степени доходило увлечение одиночным боем, составлявшим в то время исключительно решающее значение кавалерийских схваток, можно судить по двум историческим фактам, имевшим место при Бувине (1214 г.).
1. Граф Булонский, командовавший правым крылом союзной армии, предполагая дать противнику решительное сражение, еще до начала боя поставил ряд пеших копейщиков в два ряда в виде пустого внутри круга, в котором расположился сам. Для атаки он выходил из круга и бросался на неприятеля, а когда затем чувствовал себя утомленным боем, то уходил назад в круг, который, пропустив его, смыкался и останавливал собой неприятельских всадников.
2. Два сражавшихся между собой конных отряда неожиданно, как бы по взаимному согласию, остановились и сняли шлемы, чтобы хоть немного отдохнуть и набраться свежего воздуха.
Отсюда мы видим, насколько восточная конница, оставаясь верной рассмотренным нами выше принципам естественной конницы, создает свои успехи на подвижности и маневрировании, настолько же западная, следуя своим прежним боевым традициям, основанным на одиночном бое, не перестает прогрессировать в направлении неподвижности и замирания холодного оружия.
Правда, что конница эта, созданная, как мы уже говорили, путем историческим, для обороны Запада от разорительных набегов восточных племен (подобно греческой фаланге - от персов), дело свое сделала: восточные народы, в конце концов, были отброшены.
Но, выполнив свое прямое назначение (оборонительное), она, вместо того, чтобы выйти на путь настоящей для конницы деятельности, все еще остается по-прежнему верной принципам своей неподвижности, нагружаясь все больше и больше кольчугами и латами.
Относясь с презрением к различного рода хитростям, предпринимаемым восточными всадниками, и их малодушным, неустойчивым натискам, рыцари, очевидно, стремились выработать идею кавалерийского строя на совершенно иных началах; в состав этих начал должны были, прежде всего, входить чувство чести, мужества и благородства, и только потом уже - военное искусство, как средство к выполнению поименованных выше военно-нравственных стимулов. При таком взгляде на военное искусство, а равно при отсутствии у них подвижности и маневренности, естественно, что свойственно каждому человеку (не исключая, конечно, и рыцарей) чувство самосохранение должно было выразится на Западе не иначе, как в увеличении прочности предохранительного снаряжения, в каковом отношении рыцари и старались изощрить всю свою изобретательность, дойдя, наконец, до того, что их снаряжение сделалось непроницаемым не только для стрел, но и для копий и мечей противника.
При первом появлении огнестрельного оружия прочность доспехов еще увеличилась, но зато тяжесть этого снаряжения достигла того, что одно только ношение его вызывало крайнее утомление всадника. Упав с лошади, рыцарь не мог без посторонней помощи подняться на ноги и ему, чтобы не задохнуться, приходилось снимать шлем.
Естественно, что при таком состоянии военного искусства колющее оружие, как употребляемое в дело при условиях одной только личной самообороны, все более и более замирало. И чем дальше, тем резче становятся различия намеченных нами двух типов колющего оружия, тем яснее определяется их боевое назначение, пока, наконец, тип фехтовально-оборонительного оружия, под влиянием непомерной прочности предохранительного снаряжения, не переходит почти к совершенному бессилию; когда степень поражения копьем (как и вообще всяким холодным оружием), равнялась чуть ли не нулю.
Такое замирание холодного оружия в кавалерии, которая являлась тогда на Западе не только главным, но почти исключительным родом оружия, естественно должна была вызвать какую-либо реакцию; нужен был радикальный переворот, радикальные меры к тому, чтобы это оружие возвратить снова к жизни и энергии, и притом, не только лишь для одного оборонительного действия, но и для наступательного.
Этим радикальным переворотом и было возрождение пехоты, а, вместе с нею, возрождение боевого значения пики, которая, с тех пор, исчезая мало помалу из конницы, переходит в пехоту - в этот естественный род оружия на Западе.
Пехота наносит первый удар опустившемуся рыцарству и сразу становится у европейских народов на подобающую высоту. Так, мы видим, что в начале XIV ст. появляется целый ряд образцовых пехот, как то: английские лучники, прославившиеся в особенности в битве при Креси (1346 г.), фламандские граждане - при Куртрэ (1302 г.) и швейцарская пехота, завоевавшая себе всемирную славу, в особенности в битвах при Моргартен (1315 г.) и при Земнах (1386 г.) И только с этого времени, т.е. со времени возрождения пехоты - соответственного рода оружия на Западе - и начинается действительное развитие военного искусства (в том числе - и кавалерийского дела) в западноевропейских армиях.
Все эти образцовые боевые действия пехоты, направленные против рыцарей, наносят первый, хотя еще и не совсем решительный, но уже довольно сильный удар западной коннице.
Второй, уже более решительный удар, наносит рыцарству огнестрельное оружие. Вначале, как мы видели, оно с ним еще кое-как борется (увеличение прочности панцирей), но затем, по мере усовершенствования огнестрельного оружия, рыцарство окончательно становится в этом отношении бессильным; предохранительные доспехи исчезают, а вместе с ними - тяжелые мечи и копья, которые, в последний период рыцарской эпохи предназначались, как мы уже сказали, главным образом для пробивания весьма прочного предохранительного снаряжения; следовательно, с исчезновением цели становятся ненужными и средства.
Разумеется, все это совершается, как и вообще все то, что происходит в истории, не сразу, а исподволь; одна эволюция сменяет другую постепенно и часто малозаметно.
Мы, со своей стороны в данном случае, для достижения поставленной нами цели, считаем необходимым в дальнейшем нашем очерке отметить лишь наиболее выдающиеся эволюции в последующих преобразованиях европейской конницы, не вдаваясь в подробности.
Прежде всего скажем, что произошло с конницей, когда она, уступив (вместе с копьем) пальму первенства пехоте, должна была вступить в первый фазис своего истинно кавалерийского развития, т.е. когда она начала развивать свои действия из-за хорошей пехоты.
Конница эта взялась, как известно, прежде всего, за оружие метательное (в то время уже огнестрельное). Сперва появляются в ней петронелы, аркебузы, а затем - пистолеты и мушкеты.
Таким образом, заняв подобающее ей место среди природной пехоты, она выступает на поприще своей настоящей боевой деятельности с тем же метательным оружием, с каким выступила на свое поприще восточная (естественная) конница. А потому, казалось бы, что и развитие западноевропейской конницы должно было с тех пор идти обыкновенным, так сказать, нормальным порядком, подобно всем естественным конницам. В действительности, однако, этого, как мы знаем, не случилось. И не случилось, может быть, именно потому, что конница взялась сразу за это новое метательное оружие (огнестрельное), а не прежнее - лук и стрелу.
Огнестрельное оружие, как и по тогдашней его новизне, так и по сложности приемов при употреблении его в дело (заряжание и осторожность с ним обращения), являлось для всадника (да и теперь является) оружием громоздким, требующим весьма внимательного к нему отношения не только при выстреле, но и во время движения; а потому западноевропейская конница, сбросив с себя кольчуги и латы и перейдя к употреблению в дело огнестрельного оружия в конном строю, вынуждена была сохранить прежнюю свою относительную неподвижность (стрельба с места).
К тому же нужно принять во внимание еще и то обстоятельство, что ведь между стрелой (лук) и пулей (ружье), если смотреть на них как на стимулы развития собственно кавалерийского духа, существует огромная разница: первая - по мере своего усовершенствования (дротик, пика), давала в результат холодное специально-колющее оружие и заставляла всадника, так или иначе, олицетворять собой первоначальный прототип этого оружия - стрелу, т.е. заставляла его переходить к стрельбе "самим собой"; вторая же (пуля) - в дальнейшем своем применении требовала лишь технических усовершенствований, и потому непосредственным импульсом к стрельбе "самим собой" служить не могла.
Все это в совокупности должно было, разумеется, более или менее неблагоприятно отразиться на последующей боевой деятельности западноевропейской кавалерии, прошедшей совершенно иной цикл кавалерийской подготовки, чем все естественные конницы, а потому дело ее дальнейшего развития затянулось на многие века.
История нам повествует, что западно-европейская средневековая конница строилась обыкновенно в несколько шеренг, иногда до 16, и вела бой приблизительно таким образом: передняя шеренга подскакивала да близкое расстояние к неприятелю, стреляла из пистолетов (или другого огнестрельного оружия), поворачивала направо и налево и уходила назад, оставляя место прочим шеренгам, действовавшим точно таким же образом. Между тем первая шеренга выстраивалась за последней и опять заряжала свои пистолеты и, если было нужно, возобновлялся тот же маневр опять с первой шеренги.
Иногда позади конных аркебузиров ставили копейщиков. Аркебузиры должны были своей стрельбой привести противника в расстройство и затем, когда цель была достигнута или противник подходил слишком близко, они уходили назад через интервалы второй линии или мимо ее флангов, оставляя поле открытым для копейщиков.
Таким образом, западноевропейская конница и в этом случае опять-таки пошла вразрез с действиями природной конницы. Последняя маневрируя и производя стрельбу, бросается сама же в атаку (производит стрельбу), тогда как европейская - производит стрельбу без маневрирований, почти с места, и затем, по ослаблении противника огнем, в атаку сама не идет, а уходит назад, оставляя место для копейщиков.
Все это, разумеется, в значительной степени способствовало крайне медленному развитию истинно кавалерийского духа этой конницы и оказало, как мы увидим далее, весьма серьезное влияние на выбор более короткого холодного оружия, нужного лишь для самообороны (фехтование).
Весьма важно обратить внимание на то обстоятельство, что уже Макиавелли, издавший свой труд (Art of War) в 1516 г., т.е. вскоре после падения рыцарства, намечает роль кавалерии в бою в таком виде.
"Непременно, - говорит он, - следует иметь в армии некоторое число конницы для подкрепления и поддержки пехоты, но она никак не должна составлять главного рода оружия. Она имеет весьма важное значение для рекогносцировки, разъездов, набегов, опустошения неприятельской страны, тревожения расположений противника, отрезания подвозов; в сражениях же, которые решают судьбу народов и для которых преимущественно существуют войска, она скорее пригодна для преследования разбитого и бегущего врага, чем для чего-либо другого".
Другими словами, западноевропейской кавалерии намечается (конечно, пока умозрительно) та роль, которую естественная конница выполняла испокон веков сама, но по собственному своему почину, без всякого с чьей-либо стороны навязывания ей этой роли.
Мы знаем, что целый ряд образцовых боевых порядков вылился здесь - в природной коннице - как бы совершенно естественно, без всяких предвзятых идей, под влиянием одного только опыта, в течение целых веков освещавшегося живым применением основ военного дела к настоящей войне.
Между тем то, что так легко и, так сказать, само собой давалось естественной коннице еще в древние времена, европейской, несмотря на высказанные выше теоретические соображения Макиавелли - понадобился весьма большой (около двух с половиной веков) промежуток времени, чтобы она вышла на сколько-нибудь сносный путь, намеченный кавалерии в сфере стратегических действий, и, притом, вышла она на этот путь не сама, а руководимая целым рядом великих полководцев, которые, появляясь от времени до времени в составе регулярных войск Западной Европы, с большими усилиями выдвигали имевшиеся в их распоряжении кавалерийские массы на подобающую им высоту.
Прежде всего, в том же XVI веке, с введением огнестрельного оружия во всеобщее употребление, мы видим, что в коннице происходит раздробление: она распадается на отдельные части, из которых каждая предназначена для выполнения своей особой специальности. Сначала появляются аркебузиры, мушкетеры и пикенеры, а затем подразделения разветвляются еще дальше: создаются драгуны, кирасиры и, наконец, впоследствии, легкие войска. Каждая из этих составных частей, подобно тому, как в древности тяжелая и легкая конницы, предназначалась обыкновенно для выполнения одной какой-либо цели, так, например: драгуны, пользуясь конем, как перевозочным средством, могли быстро передвигаться к данному пункту и вступать в пеший бой (что, однако, нужно заметить, делалось ими неохотно, и они часто вели бой, согласно рыцарским традициям, не слезая с коня). Оружием их были: мушкеты - главное, меч - вспомогательное.
Кирасиры предназначались главным образом для удара холодным оружием. Оружие: копье (палаш) - главное, мушкет - вспомогательное.
Наконец, легкие войска, в свою очередь, распадаются на две главные части: одна - вооруженная карабинами и аркебузами, служила, главным образом, для прикрытия флангов и вообще для поддержки тяжелой конницы, которая, предназначаясь, как мы сказали, для удара, не могла всегда свободно действовать огнестрельным оружием, другая - наиболее малочисленная - для непосредственного выполнения тех задач, которые возлагались обыкновенно на естественную конницу.
Понятное дело, что конница эта, за малым исключением (английская, нидерландская и испанская, да и то лишь во времена лучших ее предводителей), не могла отвечать не только стратегическому образу действий (намеченному Макиавелли), но и тактическому.
Приведенного выше краткого очерка вполне достаточно для того, чтобы перейти к дальнейшему исследованию рассматриваемого нами вопроса.
Попробуем теперь проследить, каким именно образом произошла на Западе та знаменитая метаморфоза с копьем, после которой оружие это вначале (до Густава Адольфа) постепенно, а потом (с Густава Адольфа) с большей поспешностью изгоняется из европейской конницы.
Мы уже сказали, что копье, будучи главным представителем холодного оружия в западноевропейской коннице, к концу рыцарской эпохи было доведено до полного замирания, когда степень поражения им равнялась чуть ли не нулю.
Теперь же, ввиду важности этого отдела на окончательные выводы рассматриваемого нами вопроса, мы скажем о нем несколько подробнее. Причем, дабы не впасть в односторонность и не быть обвиненными в освещении данного предмета с предвзятой точки зрения, мы постараемся привести исторические по этому поводу справки по возможности в подлиннике.
Продолжение следует
|
|
